Тематический форум ВМЕСТЕ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Майка

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Кровь капала в ее подставленные ладони. Капли не растекались, лежали алыми горошинами будто ягоды. А она смотрела на них недоумевающим и виноватым взглядом, зажав под мышкой свой невозможный скафандр.
Именно с этого огромного, старого и уродливого мотоциклетного шлема и началась она в моей жизни. Сначала в дверь протиснулся он, а затем тощие коленки и стоптанные кеды. В довершении всего вплыла майка, одного взгляда на которую было достаточно. Она красноречиво говорила о том, что ее хозяйка живет в спальном районе, по очереди стирая пару джинсов и питаясь быстрорастворимой лапшой. Эти майки - дырявые в решето, будто их моль ела, с отгрызенными рукавами, всевозможных диких расцветок – видимо, были ее трендом. Да и саму ее звали Майка.
В отличие от своих маек Майка ничего не говорила. Все собеседование она просидела, торжественно водрузив скафандр на колени и не проронив ни слова. Но Димка ее почему-то взял.
- Это что? Гуманитарная помощь выходцам из детских домов? – опешила я, после того, как скафандр растворился за дверью.
- Да брось, нормальная она, - фыркнул Димка и задумчиво добавил. – Всех девок нам перетрахает.

- Да не дергайся же ты! На, держи крепче...
Майка шарахнулась от мокрой ледяной тряпки, свернутой в комок, как от таракана. Скафандр глухо ударил в стену, после чего я просто вырвала его и задрала ей голову. От переносицы к глазницам расползались черные круги, но кровь еще шла. Пока я прижимала тряпку, Майка дико косила обоими глазами на мои пальцы, держащие ее острый подбородок. Несколько минут тишину сортира нарушал только плеск неисправного смывного бочка. Майка перестала ерзать, и я спросила:
- Что случилось?
У нее тонко дрогнули губы. Если бы Майка и могла говорить, то вряд ли б вышло. Ее лицо посерело, и в следующую минуту пол, моя рубашка и скафандр, отлученный от майкиного тела, оказались в том, что действительно напоминало быстрорастворимую лапшу.
В тот же момент хлопнула дверь, и на пороге сортира воздвигся Димка, констатировав факт:
- Труба, рабочий день закончен! Забирай ее и вези в травмпункт – она вляпалась в «Опель».

Это скотское чувство, когда человек, вызывающий сильнейшую антипатию, стремительно преодолевает твои личные границы. Оно кололось в горле - каждую секунду, пока мы с остановками на поблевать ехали до больницы. Оно влезло мне под ключицы после того, как врач объявил, что у Майки перелом обоих крыльев носа и сотрясение. И окончательно поселилось за ребрами, стоило мне увидеть ее на кушетке в маске очковой змеи.
В тот самый момент Майка подняла глаза. Они были спокойные и серые, без обычного, свойственного им ужаса мелкого зверька. От этих глаз сердце мое обреченно рухнуло в живот, и я сказала не своим голосом:
- Поедем, девочка. Накормим тебя и положим спать.
По пути обратно Майка сидела рядом на пассажирском сиденье, подложив под себя ногу. Так, как если бы я была ее извозчиком всю жизнь. «Ты сдурела!» - стучало настойчиво в голове, пока по прихожей от майкиных кед растекалась лужа. В абсолютном бессилии я дезертировала в ванную. После душа и расставания с заблеванной рубашкой мир был готов вернуться в привычные рамки. Все испортила картина на выходе. Свернувшись калачиком, Майка беззаботно сопела в моей постели, даже не сняв чудовищных заляпанных грязью и кровью джинсов.

Потом я бесчисленное количество раз рассматривала Майку ночами. И кто бы знал, что в ней такое было, что тянуло как магнит - с той самой, первой ночи, когда я вытряхнула ее из одежды. Взьерошенная голова, птичьи лопатки и морщинки в уголках губ, которые никак не вязались в моем сознании с ее подростковой угловатостью. С ней хотелось спать рядом. И когда она сонно обняла меня, я поняла, что не зря. На земле точно не было человека, который умел обниматься, как Майка.
Всю жизнь я признавала исключительно сольный сон, но в коконе из ее рук и ног на меня накатило чуть ли не вселенское спокойствие. Все в мире было на своих местах – и майкины ладони, которые скользили по моим ключицам и ее губы, мягко тыкавшиеся в шею. И еще было чертовски удобно, что она не говорит. Ни одного слова – только точные, нежные движения. Тепло ее тела после. И накрывающий сознание крепкий, почти детский сон.

Она просто осталась. Вот так просто – взяла и осталась. Обсуждать это было бессмысленно все по той же причине. Что вообще можно обсуждать с человеком, который не издает ни звука?
Я не знала ее адрес, с кем она жила и где училась. Зато уже на третий день я знала, что с утра увижу ее в кухне, похожую на всклоченного сонного воробья. Что она будет варить кофе, и этот кофе неминуемо убежит, залив черными селевыми потоками плиту.
Я знала, что она всегда будет стоять у подъезда и забирать пакеты.  Таскаться следом по ОBI, пока я выбираю цветы. А потом также терпеливо ковырять для них землю на соседней стройке.
Ни один человек не будил во мне такую гамму противоречивых эмоций. За отвернутые колпачки в ванной и привычку есть прямо из сковородки мне хотелось ее убить. А потом реветь от нелепых и смешных рисунков, которые Майка вешала на холодильник, кленовых листьев и еще какого-то мусора под дворниками, и особенно – от чая и таблеток, которые она таскала мне в постель при месячных.
К своему ужасу с каждым днем я все больше хотела домой с работы. Туда, где Майка целыми днями что-то чиркала в блокноте, крутила Кешиша, Эйнауди и читала Сартра напополам с Булгаковым. Пока она пребывала в этой своей отключке, я снова и снова рассматривала ее. Даже после четырнадцати часов офисе. Даже когда не было сил раздеться. Это было просто невозможно.

Да, пока она пребывала в отключке, я снова рассматривала ее. Изгрызенная ручка в пальцах, ноги, задранные на стену, нереальные допотопные наушники, делавшие ее похожей на чебурашку. Пришлось подойти и стянуть их с нее:
- Люди иногда едят. Или моют посуду. Слыхала об этом?
Включение произошло: Майка смотрела на меня, и лицо ее сияло ямочками на обеих щеках. Она была рада. Она зацепила пальцами мои и потянула к себе. И этого хватило – чтобы просто зажмуриться в нее, перебирая пальцами мелкие камешки позвонков на майкиной спине. Она вздохнула, и я почувствовала, как на затылок легла ладонь. Как она умела это делать?! Засыпая, окруженная со всех сторон Майкой, я обреченно подумала, что опять забыла смыть тушь.

Спустя три месяца она притащила меня в тату-салон, откуда мы вышли с одинаковыми спиральками, набитыми на запястья.
- Ты вернулась в пубертат или это серьезно? – осведомился Димка, кося глазом в рисунок, выглядывающий из-под манжета блузки.
- Отвали, бога ради.
- Слушай, если это серьезно, с ней надо что-то сделать. Помыть, почистить, к стенке приставить. Не знаю, пусть на права сдаст, поступит в вуз, пойдет уже к врачу и начнет говорить. Она ведь не немая – у нее прекрасный слух. Иначе ты сдохнешь рядом с ней от скуки.

- Май, ты когда-нибудь говорила?
Было раннее утро. Майка сонно медитировала у плиты над «Братьями Карамазовыми». Одной рукой она держала книгу, а второй плед, который беспомощно свисал с ее плеча. Пол был ледяной, и она, как цапля, по очереди поджимала ноги. Кофе угрожающе поднялся в турке и с шипением выплеснулся на плиту.
-  А я уже испугалась, что этого не случится, - с сарказмом выдавила я.
Вынырнув из Достоевского, Майка виновато улыбалась и разливала кофе. Она выглядела домашней. И абсолютно счастливой.
- Эй, так что? – я взяла ее за плечо и развернула к себе – Ты говорила? Хоть когда-то – может, в детстве?
Она улыбнулась и прижалась ко мне щекой. Минут пять мы молчали. Я знала, что она смотрит на трамвай в окне за моей спиной. Это могло продолжаться бесконечно. Я с усилием отстранила ее.
- Мне важно знать, можешь ли ты говорить! – пришлось встряхнуть Майку за локти, чтобы она смотрела в глаза. – В твоей жизни должно что-то измениться, иначе мне трудно будет быть с тобой.
Я сделала продолжительную паузу:
- Так что? Ты говорила?
В ответ она подвинула ко мне свой блокнот, который валялся посреди ее бумажонок на столе. Я поднесла к глазам лист, исписанный мелкими аккуратными, каллиграфически выверенными буквами. И чуть не выронила его от неожиданности. Майка писала стихи. Майка писала до дури красивые стихи.

С этим действительно надо было что-то делать. Для начала я выбросила в мусорное ведро ее дырявые носки и отвезла в парикмахерскую. Из нее Майка вышла хрупким мальчишечкой с невероятно женственным изгибом бровей, длиннющими черными ресницами и трогательным чубчиком Нильсона. Такую я и привезла ее к логопеду.
- Сколько молчим? – спросил тот и залез Майке в рот. – Ленивое горло.
Майка так вжалась в стул, что он должен был под ней аккуратно сложиться.
Мне хотелось отвернуться от ее сутулых лопаток, напряженных плеч, блестящих глаз. Каким нужно быть человеком, чтобы всего вокруг бояться? Жить, говорить, развиваться, в конце концов, открыть рот на приеме у врача!
Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Пусть живет как хочет, большая девочка. Сколько ей там – двадцать, двадцать пять? В бешенстве я осознавала, что не знаю, сколько. И что я вообще не знаю, чего хочу! Чтобы она сменила свои изгрызенные майки на городской casual? Или чтобы все знали, что под этими майками есть все от трехстопного хорея до дактилической клаузулы?
Врач тихо прикрыл за собой дверь и, пожевав губами, сообщил:
- Она может говорить. Но - не хочет.

Кстати, о casual. Оказалось, Майке идут узкие лакосты, гэповские футболки и камперы. И нравится водить мою машину по ночным задворкам. После месяца сидения с неизменной ногой и толмутом ПДД на пассажирском сиденье, она выучила указатели и разметку. Спустя еще два – освоила айфон и переселилась строчить свои буквы из треников на кухне в коворкинг.
В остальном все было глухо. Она по-прежнему тонула в своем коктейле из экзистенциальной литературы и арт-хауса, боялась идти к врачу и забивала говорить. Примерно раз в неделю в мою реальность возвращался ненавистный скафандр. Он вваливался в дом за полночь в алкогольно-никотиновом шлейфе, и мне хотелось только одного – встать и уехать.
Иногда я так и делала. Видя, как я кидаю в сумку смену белья и зубную щетку, Майка неизменно вырастала у дверей со своей виноватой улыбкой и следила за каждым моим движением. От ее спокойствия меня начинало колотить: под сердце забирался страх, что она сейчас меня не выпустит, и я задохнусь в этой комнате, провонявшей от ее присутствия запахом сигарет и дешевого пива.
- Выпусти меня!!! – орала я страшным голосом.
И она покорно выпускала.
Я знала, что, когда закроется дверь, она тихо сядет на пол и заплачет. Потом уснет в обнимку с моей рубашкой, а на утро будет писать мне – так, что от ее строк будет кругом идти голова и все внутри разрываться от нежности.
«Поживи неделю одна, выдохни и разберись, наконец, надо ли тебе все это!» - твердил рассудок. Но от Майки падало фото - она лазила по подворотням и слала мне облезлый забор с мэссэджем: «Тебе никогда не придется меня звать. Я всегда буду рядом». И меня накрывало.

Меня накрывало так, что, однажды уехав, я даже сказала ей адрес. Майке хватило двух часов для преодоления кольцевой, нескольких остановок на электричке с Киевского вокзала и пары темных кварталов Очаково.
На улице стеной лил дождь, и все эти два часа я не могла отойти от окна. Меня трясло при мысли, что Майка не приедет. И, боже мой, как я была рада видеть эту ее задрипанную, насквозь мокрую, провонявшую табачиной толстовку! Эту ее глупую, всегда виноватую улыбку. Мне хотелось не отпускать ее бесконечно, согревать острые коленки, неуклюжие локти, целовать горбинку на носу, едва заметную после перелома. Хотелось плакать от ее птичьих лопаток, от колючих висков, которыми она прижималась к моей груди, от обжигающих губ на животе. В одно мгновение все перестало иметь значение. К черту! Пусть молчит всю жизнь, деградирует, пусть носит свои жуткие майки и дырявые носки – может когда-нибудь это так достанет меня, что я с легкостью уйду. Только сейчас пусть она тычется в шею, позволяя быть в ней. И пусть потом заснет, а я буду гадать, как снять ее с себя, не разбудив.
Когда она действительно уснула, я смотрела, как дрожат ее ресницы. И думала, что хуже только наркоманам. У меня даже язык не поворачивался назвать эту зависимость чем-то иным. Я теряла себя окончательно и бесповоротно. Это была наша последняя ночь вместе.

Я не знала ее адреса, с кем она жила и где училась. Поэтому просто отвезла Майку с вещами и скафандром к стоянке, где стоял ее скутер. Когда я уезжала, она смотрела мне вслед все с той же виноватой улыбкой, которая нелепо расползалась от кривившихся губ…
Остальное было просто: скрыть письма в почте, заблокировать соцсети и поменять номер телефона. СhеapTrip выдал путевку длиною в полмесяца на Канары. Димка позвонил, когда я была уже в аэропорту Тенерифе:
- Где квартиру снимать тебе?
- Где-нибудь на красной, поближе к центру. С балконом – мне ставить цветы.

Я не знала о Майке ничего ровно полтора года. Как впрочем, ничего не знала о ней и до этого. Я не скучала. Я сажала цветы и всегда успевала снять кофе с огня. Я выходила замуж за Димку, покупала квартиру и рожала сына. И в моих планах на пятницу значилось пить какао и быть счастливой. Но именно в пятницу в каком-то кафе мелькнули лакосты, обтягивающие  тощие колени, и чубчик Нильсона. И мне тяжко ударило в грудь:
- Майя?
Она обернулась – модный свитер, желтые линзы, учебник по китайскому. От мысли, что Майка носит свитера Benetton и учит китайский язык, меня захлестнуло странной тошнотворной волной.
- Простите, я обозналась…
Вечером того же дня вместо какао я сняла блок с гугла. От вида валящихся из облачного хранилища в почту писем и сообщений у меня поплыло перед глазами. Майка писала все полтора года. Про то, что ей играет Эйнауди, когда она просыпается и засыпает. Курит и варит кофе. Смотрит фильмы, пишет стихи и читает книги. А еще про то, где она училась, с кем живет и какой у нее адрес.
Тут же - немедленно и нестерпимо - захотелось напиться. В каком-то бреду я спустилась к машине. Положила ладонь на стекло у пассажирского сиденья. Майка обычно сидела в нем, поджав под себя ногу.
Был двенадцатый час ночи. Сев за руль, я вывернула в сторону Ярославки.

Чем можно ответить на безответную любовь? Только признательностью. Но глядя, как Майка идет по пояс в траве, мне почему-то казалось, что одной признательности мало, слишком мало. Она совсем не изменилась – та же обгрызенная майка дикой расцветки и всклоченная голова. Разве что загорели локти да морщинки у губ проступали резче.
Пока она подходила ко мне, я ожидала чего угодно, абсолютно всего, но только не этого:
- Привет.
У Майки был тихий, с легкой хрипотцой голос. Который слегка замирал перед «р». Из полного транса меня вывела протянутая майкина рука со спиралькой на запястье:
- Хочешь?
Это была земляника. Ягоды лежали в ее ладони – крупные, алые горошины, похожие на капли крови.

----------

автор Вика Мегалис

+11

2

что же она раньше все скрывала... ведь они останутся вместе?...

Отредактировано Koveshnikov (28.10.16 11:27:25)

+1

3

об этом знает только Автор. а я знаю, что меня безумно трогает этот рассказ :)
спасибо :)

+1

4

W.Light, я думал, это тоже Ваше...

+1

5

Koveshnikov
как бы мне хотелось написать этот текст, но к сожалению это не так....

автор там указан

+1

6

+5!

Отредактировано enott81 (30.10.16 08:21:15)

+2

7

enott81|undefined написал(а):

+5!

Выдержка из правил форума:
Не рекомендуем
4.4. Создавать короткие неинформативные или бессодержательные сообщения. К подобным сообщениям также относятся бессодержательные высказывания "согласен", "спасибо", "+1" и т.п.

Примите к сведению, пожалуйста.

+2