30 декабря, полдень. Заезжаю в строительную фирму отца забрать кое-какие его бумаги и коробочку с дверным замком для моего бутика. Радостная секретарша Лера вручает мне первое, отправляет на склад за вторым и зовёт на чай. Я в свою очередь дарю ей деловой костюм (продаю женскую одежду) и, наказав ставить чайник, иду на склад. И сразу замечаю там тебя, комплектовщицу, строго зыркнувшую на меня (кто, мол, тут ходит), затем узнавшую и пробурчавшую "здрасте". Пронзительный (грустный) взгляд, неровно короткие (сама стрижёшь) волосы. Ты сидишь на полу, на картонке, скрестив ноги, протираешь и разбираешь по коробкам горы разномастных деталей.

- Чего она там, отпустили же всех? - позже, за чаем, спрашиваю Леру.
- Исправляет чужие косяки. Мужики напутали с доставками, доплатили ей за проверку. - Лера обожает быть полезной и делиться с начальством, в кое и меня косвенно включает, нужной информацией.
- Мама у неё в больнице, рак, на лекарства зарабатывает. Умница-сотрудница, молчаливая, дотошная, порядок навела на складе.
- Не голодает хоть? - давясь пирожным, уточняю я.
- Сырки творожные ест в перерывах с чаем, любит их, говорит. А праздник одна будет встречать, я спрашивала... Подбросишь меня? Тебя ведь ждала, бумаги отдать.
- Давай!
- Сейчас, закрою всё на сигналку.
Я подождала ее, прогревая машину. Спустились они вместе.
- Подвезти не надо? - киваю на быстро удаляющуюся по заснеженному тротуару девушку.
- Сашу? Ей близко. Вон та пятиэтажка. Потому к нам и устроилась, чтоб маму проверять бегать. Вон балкон их с розовой тюлью, мама раньше стояла, провожала ее по утрам.
- Тюлем, - автоматически поправляю я (приходится обучать своих продавщиц). Саша... Тебе идёт мужское имя. Сутуловатая, худощавая фигурка, втянувшая шею в куртку от холода.

Я по традиции встречаю Новый год дома, чтоб порадовать папу, видящего детей в полном составе лишь в этот праздник и в свой день рожденья. Громкоголосое наше семейство - две старших сестры с непоседливыми детьми и надоевшими мужьями, я и брат со своей девушкой (мама окончательно рассорилась с отцом и жила теперь одна, в домике у моря, в Черногории) сидело за большим столом и старательно набивало животы. Наташа, наша домработница, готовила на славу. И вот был подан торт. Творожный. Я прожевала кусочек и вспомнила тебя. И взглянула на часы: 22.30. И поспешила на кухню. Несколько добавочных тарелок с тортом уже ждали своих поедателей, а четверть его ещё неразрезанной величественно возвышалась на подносе. Её я и намеривалась стащить, пока не поздно.
- Можно упаковать этот "кусочек"? Отвезу нуждающейся сотруднице, - с жадностью прошу Наташу.
- Тут килограмма три! - по доброму смеется та и перекладывает торт в подвернувшуюся коробку, обтянув ее сверху прозрачной пленкой. И начинку творожную видно. Идеально!

- Люблю тебя, Наташенька! - радостно чмокаю домработницу в щеку и бережно приживаю к груди ношу (тяжелая, блин, маникюр бы не испортить). Честно признавшись охмелевшему и отяжелевшему от еды отцу, что очень хочу отвести торт малоимущей по болезни матери сотрудницы (не уточняю, чьей) и вернусь уже через часик (он удивленно заглянул в коробку и, хмыкнув, кивнул без возражений) незаметно исчезаю из дома.
Улицы блистают разноцветными гирляндами и неспящими смеющимися детьми. Очень хочется успеть к полуночи. Звоню в дверь в 23.50, подавив дурацкую улыбку (успела!) и выставив перед собой торт. Ты открываешь быстро (думаешь, шутят соседские подростки), смотришь на меня, на торт, снова на меня. Секунд десять мы молчим. Самодовольная улыбка все-таки появляется на моем лице, но значимость момента уже не испортить. Ты разглядываешь меня с изумлением и искренним восхищением. Мои глаза увлажняются, понимаю, что сделала что-то действительно хорошее, важное для тебя. Безмолвно впускаешь меня внутрь.

Скромная, чистая однушка, без лишних вещей и мебели. На кухне - вымытая посуда и горсть конфет в вазочке. Через два часа торт съеден (преимущественно тобой, и сколько же хвалебных слов досталось Наташе), а я знаю о твоей биографии почти все. Ты выросла с нежно любящей, заботливой мамой (отца не знала). Окончила географический факультет, стала заниматься наукой и подолгу бывать в экспедициях. Но тяжелая болезнь единственного близкого человека нарушает радужные планы. Ты решаешь ухаживать за мамой и находишь простую работу близко к дому. Телевизор не смотришь, не имеешь близких друзей и любишь всё чинить. (Ура! Вот кто вставит надежные замки во все мои бутики!) Замуж не собираешься (я пока, наслушавшись причитаний сестёр, тоже). Играешь с мальчишками во дворе в пионербол (сама обучила), и есть ещё что-то, что не хочешь о себе рассказывать, так как боишься - не пойму (ладно, выясним позже). И очень ждёшь, что мама выздоровеет (понимаю по глазам, что сама уже в это не веришь и дело тут, увы, не в дорогих лекарствах. С ними бы помогла без проблем). И ни единой жалобы на что-либо.

Три часа утра первого января какого-то там года. Сидим на кухне, растекшись на стульях и широко зеваем.
-Желанье-то новогоднее загадала? - спохватываюсь я. -Загадала, но не скажу, - отвечаешь с хитрой улыбкой.
- А ты?
- Ну-у, хочется, чтобы в моей жизни было больше смысла, нужных, важных для себя и окружающих дел. Хочу приносить пользу. Вот.

Ты видишь, что я засыпаю и за руку, как ребёнка, отводишь к своей постели, укладываешь прямо в одежде и накрываешь одеялом ноги. И идёшь к пустующей уже месяц кровати мамы.
Я протестую:
- Не надо, Саш. Не спи на кровати больного человека.
Ты смотришь на меня, сжав губы, и, смирившись, ложишься рядом, ко мне лицом. Хочешь что-то сказать, но понимаешь: сплю. Долго, почти не дыша, вглядываешься в мое лицо, осторожно, дрожащей рукой, гладишь мои длинные светлые волосы. Скользнув ниже, обнимаешь за талию.
Лежать спиной на краю кровати неудобно и опасно, но сил отвернуться у тебя нет. Ты боишься, что эта ночь не повторится, и пытаешься оттянуть момент засыпания. Потихоньку придвигаешься ко мне поближе, перетягиваешь на себя часть моего веса, утыкаешься в висок губами. И шепчешь "спасибо" кому-то незримому. И текут по твоим щекам слезы радости.