Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Документалистика » Гертруда Стайн "Автобиография Элис Б. Токлас"


Гертруда Стайн "Автобиография Элис Б. Токлас"

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Гертруда Стайн "Автобиография Элис Б. Токлас"

http://s4.uploads.ru/t/zF1VM.jpg

Скачать в формате epub   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Гертруда Стайн (1874-1946) — величайший писатель-экспериментатор, чьи достижения признавали Дж. Джойс и Ш. Андерсон. Именно Стайн принадлежит авторство знаменитого термина «потерянное поколение». Открывающая книгу «Автобиография Элис Б. Токлас» стала бестселлером, благодаря ей Гертруда Стайн обрела славу пророка модернизма. Успех «Автобиографии...» способствовал триумфальной поездке Стайн в Америку с программным циклом лекций, также воспроизводимых в этой книге.

Содержание АВТОБИОГРАФИЯ ЭЛИС Б.ТОКЛАС перевод В. Михайлина
1. До приезда в Париж
2. Мой приезд в Париж
3. Гертруда Стайн в Париже, 1903-1907
4. Гертруда Стайн до приезда в Париж
5.    1907-1914
6. Война
7. После войны, 1919-1932

+2

2

1. До приезда в Париж.

Я родилась в Сан-Франциско, штат Калифорния. А потому всегда предпочитала жить в умеренном климате хотя и на Европейском континенте, и в Америке трудно найти умеренный климат и жить в нем. Мой дед по материнской линии был пионер, он приехал в Калифорнию в сорок девятом и женился на бабушке, которая очень любила музыку. Она была ученицей отца Клары Шуман. Моя мать была тихая милая женщина по имени Эмили.

Отец был из потомственных польских борцов за свободу. Его прадед собрал для Наполеона полк и сам его возглавил. Его отец едва женившись на бабушке, уехал в Париж драться на баррикадах, но вскоре после того, как жена перестала высылать ему деньги, вернулся и зажил жизнью состоятельного помещика-консерватора.

Сама я никогда не испытывала симпатий к насилию и питала склонность к вязанию и садоводству. Мне нравятся картины, мебель, гобелены, дома и цветы, а также овощи и фруктовые деревья. Бывает, мне нравится тот или иной пейзаж, но я предпочитаю сидеть к нему спиной.

В детстве и юности я была тихой воспитанной девочкой как то и полагалось в семьях нашего круга. Мне случалось чем-нибудь этаким увлечься но только тихо. Лет в девятнадцать я была большая поклонница Генри Джеймса. Мне казалось, что из Трудного возраста[1] выйдет замечательная пьеса и я написала Генри Джеймсу и предложила сама сделать инсценировку. Я получила от него в ответ восхитительное письмо, а потом, когда поняла, какой это с моей стороны было наглостью, мне стало очень стыдно, и я письмо уничтожила. Наверное тогда мне казалось что я просто не имею права его хранить, в любом случае письма больше нет.

До двадцати лет я всерьез интересовалась музыкой. Я все училась и упражнялась со всем усердием, а потом все это показалось мне бессмысленным, умерла мама и тоска была не то чтобы уж совсем отчаянной, но интерес двигаться дальше пропал как-то сам собой. В рассказе Ада из книги География и пьесы Гертруда Стайн очень хорошо меня описала какая я тогда была. С тех пор лет примерно шесть я была страшно занята. Жизнь у меня была очень приятная, много друзей, всяких развлечений, много разных интересов, жизнь была довольно полнокровная, и мне это нравилось, хотя и не то чтобы до дрожи. Вот тут и случился Большой пожар в Сан-Франциско[2], из-за которого в конечном счете в Сан-Франциско вернулись из Парижа старший брат Гертруды Стайн и его жена а это привело к тому, что моя жизнь полностью переменилась.

Я тогда жила с отцом и с братом. Отец был человек спокойный и ко всему относился спокойно, хотя про себя очень переживал. В первое страшное утро Большого пожара я разбудила его и сказала, что город трясло а теперь повсюду горит. Присадили нам фингал с востока, ответил он, перевернулся на другой бок и снова уснул. Помнится как-то раз когда мой брат с приятелем отправились верхом на прогулку, одна из лошадей вернулась к гостинице без седока, и мать того второго парня впала в истерику. Успокойтесь мадам, сказал отец, а вдруг это мой сын погиб, а не ваш. Одну из его аксиом я запомнила навсегда, если чего-то не делать нельзя, постарайся делать это пристойно. Еще он говорил мне что хозяйка ни в коем случае не должна извиняться за непорядок в доме, раз в доме есть хозяйка значит непорядка в доме быть не может.

Как я уже сказала мы жили очень дружно и никакой потребности в переменах ни даже мысли такой у меня не было. Все началось с пожара он взбаламутил тихое течение наших будней а потом приехали старший брат Гертруды Стайн и его жена.

Миссис Стайн привезла с собой три маленьких картины Матисса, первые модернистские полотна, пересекшие Атлантический океан. Я познакомилась с ней, время было тяжелое и смутное, и она мне их показала, а еще рассказала массу историй из своей парижской жизни. Со временем я сказала отцу что может быть уеду из Сан-Франциско. Его это не слишком обеспокоило, в конце концов люди в то время постоянно уезжали и приезжали к тому же многие из моих тоже собирались ехать. Уехала я меньше чем через год и оказалась в Париже. Там я

зашла к миссис Стайн которая тоже успела тем временем вернуться в Париж, и там в ее доме встретила Гертруду Стайн. На меня произвели большое впечатление коралловая брошь которую она тогда носила и ее голос. Надо сказать только три раза за всю мою жизнь я встречала гениев и всякий раз у меня внутри звенел колокольчик и я понимала, что не ошиблась, и надо сказать каждый раз это было до того как становилось принято замечать в них черты гениальности. Эти три гения были Гертруда Стайн, Пабло Пикассо и Альфред Уайтхед[3]. Мне часто доводилось встречать людей значительных, встречалась я и с великими людьми, но свела знакомство я только с тремя первоклассными гениями, и всякий раз при виде одного из них у меня внутри раздавался этот звон. И я ни разу не ошиблась. Вот так и началась моя новая полнокровная жизнь.

2. Мой приезд в Париж

(Далее следует перевод с английского, выполненный составителями) Это был 1907 год. Гертруда Стайн как раз следила за выходом из печати "Трех жизней"[4], которые она издала за свой счет, и с головой ушла в "Становление американцев"[5], в свой тысячестраничный гигант. Пикассо только что закончил ее портрет который никому тогда не нравился, кроме портретиста и его натуры [6] а теперь стал таким знаменитым и только-только начал свой странный усложненный рисунок трех женщин. Матисс только что закончил "Радость жизни", свою первую большую композицию которая принесла ему имя фовиста или дикаря. Это был тот самый момент который Макс Жакоб назвал героическим веком кубизма. Помню не так давно я слышал разговор Пикассо и Гертруды Стайн о разных вещах, случившихся в то время, один из них сказал но все это не могло произойти в течение одного года, о сказала другая мой дорогой, ты забываешь что мы были молоды и мы могли сделать многое за год. Существует множество вещей о которых можно рассказать вещей которые произошли тогда или еще раньше или тех, к которым это все привело, но сейчас я должна описать то что увидела, когда пришла. Дом на 27 Рю де Флерюс состоял так же как он состоит и сейчас из крошечного павильона с четырьмя маленькими комнатами, кухней и ванной, а также с очень большим прилегающим ателье. Сейчас ателье соединяется с павильоном через крошечный холл построенный в 1914, но в то время в ателье был свой собственный вход, звонить в павильон, стучать в ателье большинство стучало в ателье. У меня были привилегии на оба места. Я была приглашена на субботний ужин, один из тех ужинов, на которые приходят все и действительно все пришли. Я отправилась на ужин. Ужин приготовила Элен. Я должна рассказать немного об Элен. Элен уже два года была с Гертрудой Стайн и ее братом. Она была одной из тех замечательных bonnes иными словами превосходных служанок для любой работы, хороших поваров, тщательно заботящихся о благополучии своих хозяев и о собственном благополучии, твердо убежденных в том что все что покупалось было слишком милым. Да но это так мило был ее ответ на любой вопрос. Она не тратила ничего и вела домашнее хозяйство на обычную ставку в восемь франков в день. Она даже хотела включить гостей в эту цену, они были ее гордостью но разумеется это было нелегко с тех пор как для чести ее дома, а также для удовлетворения своих хозяев она всегда должна была обеспечить каждого едой в достаточной степени. Она была самым великолепным поваром и очень хорошо готовила souffle. В те дни большинство гостей жили более или менее ненадежно, никто не голодал, кое-кто всегда помогал но все же большинство не жили в изобилии. Брак был тем кто сказал с легкой усмешкой спустя четыре года когда все они уже начинали быть известными как поменялась жизнь, у всех нас теперь есть повара, которые могут приготовить суфле. У Элен было свое собственное мнение не в пример Матиссу. Она утверждала что француз не должен неожиданно оставаться для приема пищи, особенно если он не расспросил заблаговременно слугу что там будет на обед. Она утверждала, что иностранцы имеют полное право на подобные вещи, но только не француз и Матисс однажды сделал это. Так что если бы мисс Стайн сказала ей что монсеньор Матисс остается к ужину, она могла бы ответить в таком случае я не стану готовить омлет но просто пожарю яйца. При этом потребуется такое же количество яиц и столько же масла, но это показывает меньше уважения и он это поймет. Элен оставалась при доме до конца 1913 года. Потом ее муж, в то время она уже была жената и имела маленького ребенка, настоял чтобы она больше не работала на других. Она ушла, испытывая чувство глубокого сожаления и позже она всегда говорила, что жизнь дома уже не была такой забавной,

какой она была в Рю де Флерюс. Уже позднее, всего лишь три года назад, она вернулась на год и у нее с мужем настали тяжелые времена а сынишка умер. Она была все такая же веселая и разбитная и ей все на свете казалось невероятно интересным. Она говорила ну разве не удивительно, все эти люди которых я знала когда они были никто так о них теперь постоянно пишут в газетах, а позавчера вечером по радио упомянули мсье Пикассо. Да что там говорить они в газетах стали писать даже про мсье Брака, который обычно держал картины потому что он был самый сильный, пока консьерж забивал гвозди, а еще они повесили в Лувре, вы только представьте себе, в Лувре, картину этого бедняжки мсье Руссо, который был уж такой застенчивый, что у него не хватало смелости даже в дверь постучать. Ей было страшно любопытно взглянуть на мсье Пикассо с женой и ребенком, и она приготовила для него свой самый изысканный ужин, но как же он изменился сказала она хотя сказала она это конечно так и должно быть но зато сынок у него очень милый. Нам казалось, что на самом деле Элен вернулась, чтобы взглянуть на молодое поколение собственными глазами. В каком-то смысле так она и сделала, но они оказались ей неинтересны. Она сказала, они не произвели на нее должного впечатления и очень расстроились по этому поводу потому что про нее-то уж точно знает весь Париж. Через год дела снова пошли в гору, муж начал больше зарабатывать, и она опять перестала работать на чужих. Но вернемся к 1907 году. (Конец перевода)

Прежде чем говорить о гостях, я хочу рассказать о том, что увидела. Как уже было сказано, получив приглашение на обед, я позвонила в дверь небольшого флигеля и меня провели сперва в крохотную прихожую, а потом в маленькую столовую, где стены были уставлены книгами. Единственное пустое пространство, дверные панели, было заполнено приколотыми на кнопках рисунками Пикассо и Матисса. Поскольку остальные гости еще не пришли, мисс Стайн повела меня в студию. В Париже часто идет дождь и переход от флигеля до двери в студию всегда был настоящим испытанием, однако предполагалось что вас это беспокоить не должно, поскольку ни хозяев, ни большую часть гостей это не беспокоило. Мы отправились в студию, которая запиралась на йейльский[7] замок, единственный в то время йейльский замок во всем квартале, и не столько из соображений безопасности, поскольку картины тогда особой ценности не представляли, сколько потому, что ключ был невелик и его можно было свободно класть в сумочку, в отличие от огромных французских ключей. Вдоль стен стояла массивная итальянская ренессансная мебель, не слишком много, а в самой середине был большой итальянский ренессансный стол, на нем чудесный чернильный прибор, а на краю аккуратно разложенные блокноты, вроде тех, которыми пользуются французские дети, с землетрясениями и исследовательскими экспедициями на обложках. А по стенам вплоть до самого потолка висели картины. В одном конце комнаты находилась большая чугунная печь, приходила Элен и с грохотом растапливала ее, а в одном из углов широкий стол где лежали подковные гвозди и камушки и маленькие мундштуки под сигаретки и вы смотрели на все на это с удивлением но ничего не трогали, а потом выяснялось, что Пикассо и Гертруда Стайн просто выгребли все это из карманов. Но вернемся к картинам.

Картины были настолько странные, что поначалу вы инстинктивно цеплялись взглядом за что угодно только не за них. Я специально просмотрела несколько моментальных фотографий, сделанных в студии, чтобы освежить память. Стулья в студии тоже стояли итальянские, ренессансные, не слишком удобные если у вас короткие ноги, так что приходилось постепенно вырабатывать привычку сидеть подобрав ноги под себя. Мисс Стайн сидела у печки как раз на таком стуле очень изящном с высокой спинкой, ноги у нее не доставали до пола, но ей это нисколько не мешало, и если кто-нибудь из визитеров подходил к ней и задавал вопрос, она вставала со стула и отвечала, обычно по-французски, только не сейчас. Обычно это относилось к чему-то, что человек хотел посмотреть, к рисункам, которые убрали куда подальше, потому что

как-то раз один немец пролил на рисунок чернила, или еще к какой-нибудь неуместной просьбе. Но вернемся к картинам. Как я уже сказала, они висели на выбеленных известью стенах сплошь под самый потолок а потолок там был очень высокий. В то время студия освещалась при посредстве высоченных газовых светильников. Это был второй этап. Их только что установили. А до того были одни только лампы, и тот из гостей кто был покрепче обычно держал лампу пока остальные смотрели. Но газ едва успели провести и гораздый на все руки художник-американец по фамилии Сайен, у которого как раз родился первенец, дабы отвлечься от этого обстоятельства налаживал какое-то механическое устройство от которого светильники должны были зажигаться сами собой. Старушка-домовладелица была страшный консерватор и не держала в своих домах электричества и электричество провели только в 1914-м, хозяйка к этому времени уже настолько одряхлела, что все равно не заметила бы разницы, и агент по недвижимости дал разрешение. Однако на сей раз я и в самом деле намерена перейти к картинам.

+1

3

Сейчас, когда все и ко всему уже привыкли, очень трудно передать то ощущение тревоги которое испытывал человек впервые взглянувший на развешенные по стенам студии картины. В те дни картины там висели самые разные, до эпохи когда там останутся одни только Сезанны, Ренуары, Матиссы и Пикассо было еще далеко, а тем более до еще более поздней с одними Сезаннами и Пикассо. В то время Матиссов, Пикассо, Ренуаров и Сезаннов там тоже было немало, но немало было и других вещей. Были два Гогена, были Мангены, была большая ню Валлотона, про которую можно было сказать разве что она совсем не похожа на Одалиску Мане, и был Тулуз-Лотрек. Как-то раз примерно в это самое время Пикассо, глядя на эти картины и сильно рискуя, сказал, но я все то же самое пишу лучше чем он. Тогда, в самом начале, Тулуз-Лотрек влиял на него сильнее всех прочих. Позже я купила крохотную картину Пикассо тех лет. Был там еще портрет Гертруды Стайн работы Валлотона очень под Давида но не Давид, был Морис Дени, и маленький Домье, множество акварелей Сезанна, короче говоря, там было все на свете, там были даже маленький Делакруа и средних размеров Эль Греко. Там были огромные Пикассо периода арлекинов, были два ряда Матиссов, большой женский портрет Сезанна и еще несколько маленьких Сезаннов, у каждой из этих картин была своя история, и я о них со временем расскажу. А пока я была в полном замешательстве и я смотрела и я смотрела и была в полном замешательстве. Гертруда Стайн и ее брат настолько привыкли к подобной реакции, что не обращали на нее никакого внимания. Раздался резкий стук в дверь студии. Гертруда Стайн открыла и вошел маленький юркий человечек, у которого и волосы, и глаза, и лицо, и руки, и ноги пребывали в непрерывном движении. Привет, Элфи, сказала она, это мисс Токлас. Очень приятно миссис Токлас, серьезнейшим тоном сказал тот. Это был Элфи Морер, здешний завсегдатай. Он бывал здесь еще до того, как появились все эти картины, когда здесь были только японские картинки на шелке, и он был из тех кто зажигал спички чтобы получше разглядеть фрагмент сезанновского портрета. Ну конечно это полотно закончено, сразу видно, объяснял он каким-нибудь американским художникам, которые зашли на огонек и теперь подозрительно оглядывались по сторонам, сразу видно, потому что оно же в раме а вы хоть раз в жизни слышали чтобы холст вставляли в раму если картина не закончена. Он все вникал, вникал, вникал, всегда почтительно всегда искренне, и это именно он несколько лет спустя самоотверженно и увлеченно подобрал первую партию картин для знаменитой коллекции Барнза. И это именно он сказал когда чуть позже Барнз лично явился в дом на рю де Флёрюс и принялся размахивать чековой книжкой, упаси меня бог, я его не приглашал. В другой раз Гертруда Стайн, натура взрывная, пришла домой и дома были ее брат, Элфи и еще какой-то незнакомый человек. Который ей сразу не понравился. Это еще кто такой, спросила она у Элфи. Я его не приглашал, сказал Элфи. Он похож на еврея, сказала Гертруда Стайн, он еще того хуже, ответил Элфи. Но вернемся к первому вечеру. Через несколько минут после того, как пришел

Элфи, опять раздался отчаянный стук в дверь и, ужин готов, на сей раз Элен. Забавно что четы Пикассо нет, сказали все едва ли не хором, но ждать мы никого не будем по крайней мере Элен уж точно никого не станет ждать. Ну мы и пошли обратно через двор, во флигель, в столовую и сели обедать. Как все-таки забавно, сказала мисс Стайн, Пабло всегда сама точность, он никогда не приходит слишком рано и никогда не опаздывает, он так гордится своей пунктуальностью, вежливость королей, он даже Фернанду приучил к пунктуальности. Конечно если он сказал да это отнюдь не всегда означает что он действительно сделает то на что согласился, он просто не умеет говорить нет, нет такого слова в его словаре и нужно уметь различать когда его да значит да а когда нет, но если он сказал да которое значит да а про сегодняшний вечер он так и сказал, он всегда пунктуален. Эра автомобилей тогда еще не наступила и никто не боялся несчастных случаев. Мы как раз успели доесть первое когда во дворе послышались быстрые шаги и Элен открыла дверь еще до того как прозвенел звонок Вошли Пабло и Фернанда как их все обычно тогда называли. Он был маленький, шустрый, но не суетливый и глаза его имели странное обыкновение распахиваться до предела и впитывать то что он хотел увидеть. В нем была отстраненность тореро во главе процессии и такая же характерная манера двигать головой. Фернанда была высокая и красивая женщина в чудесной большой шляпе и в платье судя по всему только что от портнихи, и оба они были сильно на взводе. Я просто вне себя, сказал Пабло, ты же прекрасно знаешь Гертруда я никогда не опаздываю но Фернанда заказала к завтрашней выставке платье и оно не подошло. Ну зато в конце концов вы все-таки пришли, сказала Гертруда Стайн, а раз пришли именно вы Элен ворчать не станет. И мы все сели за стол. Я оказалась рядом с Пикассо он все время молчал а потом понемногу успокоился. Элфи рассыпался в комплиментах Фернанде и она тоже в скором времени стала тихая и безмятежная. Чуть погодя я шепнула Пикассо что мне нравится его портрет Гертруды Стайн. Да-да, сказал он, все говорят она не похожа но это все чушь, она будет похожа, так он сказал. Разговор вскоре стал оживленным речь шла об открытии салона независимых как о главном событии года. Всем было очень интересно по какому поводу будет скандал а по какому скандала не будет. Пикассо никогда не выставлялся но выставлялись его последователи и с каждым из них связана целая куча историй и оттого надежды и страхи были самые неподдельные.

Когда мы пили кофе во дворе послышались шаги много шагов и мисс Стайн встала и сказала, не торопитесь, я пойду их впущу. И ушла.

Когда мы вернулись в студию там уже была целая куча народа, разбросанного там и сям группами, поодиночке и парами и все они смотрели и смотрели. Гертруда Стайн сидела у печки и говорила и слушала и вставала чтобы открыть дверь или просто подойти к каким-нибудь людям поговорить и послушать. Если стучали в дверь открывала обычно именно она и была стандартная формула, de la part de qui venez-vous, кто вас пригласил. Идея была такова что прийти мог кто угодно но с формальной точки зрения а в Париже без готовых формул и шагу не ступишь, предполагалось что каждый в состоянии назвать имя человека который ему об этом доме рассказал. Это была чистой воды формальность, на самом деле пускали всех и картины в то время никакой ценности не представляли и знакомство с кем-то из завсегдатаев не давало никаких социальных привилегий, так что приходили только те кому на самом деле было интересно. Вот я и говорю пускали всех но формальности соблюдались. Однажды мисс Стайн отворила дверь и спросила как обычно, кто вас сюда пригласил и мы услышали обиженный голос в ответ, да вы же сами и пригласили, мадам. Это был некий молодой человек Гертруда Стайн где-то успела с ним познакомиться и проговорила с ним бог знает сколько времени и сердечнейшим образом пригласила его к себе а потом совершенно об этом забыла.

Комната вскоре была забита до отказа и кого там только не было. Венгерские художники и писатели во множестве, потому что как-то раз пригласили одного венгра а потом по всей

Венгрии прошел слух, и в каждой деревне где был свой подающий надежды молодой человек знали о доме номер 27 по рю де Флёрюс, и у молодых людей появлялась в жизни цель добраться до рю де Флёрюс и многим это и в самом деле удавалось. Их тут всегда было полным-полно, всех размеров и типов, всех возможных степеней богатства и бедности, некоторые были очаровательны, другие просто неотесанны, и время от времени попадался очень красивый крестьянский паренек Было много немцев, но их недолюбливали потому что им вечно хотелось взглянуть на что-нибудь этакое что из студии убрали и потому что они всегда все ломали а у Гертруды Стайн слабость к хрупким вещам, люди, которые коллекционируют только то что не ломается внушают ей ужас. Были еще американцы в должном количестве, то Милдред Олдрич приведет несколько человек, то Сайен, электрик, то один из художников а иногда забредал по случайности какой-нибудь студент-архитектор и еще были завсегдатаи и среди них мисс Марс и мисс Сквайерс которых Гертруда Стайн увековечит потом в истории про мисс Ферр и мисс Скин. В тот первый вечер мы с мисс Марс говорили на тему для тех времен совершенно новую, как накладывать макияж Ее интересовали общие типы, она знала, что бывают femme decorative, femme d'interieur и femme intrigante[8]; не было никакого сомнения что Фернанда Пикассо была femme decorative, но вот что такое мадам Матисс, femme d'interieur, сказала я, и ей это очень понравилось. Время от времени были слышны высокий на испанский манер похожий на лошадиное ржание смех Пикассо и веселое контральто Гертруды Стайн, а люди так и сновали, то туда, то сюда. Мисс Стайн велела мне сесть рядом с Фернандой. Фернанда всегда была красавицей но с норовом. Я села, и это был первый раз когда я сидела с женой гения.

Прежде чем я решилась в конце концов написать эту книгу о двадцати пяти проведенных с Гертрудой Стайн годах, я часто говорила что называться она будет Как я сидела с женами гениев. Их было великое множество. Я сидела с женами, которые на самом деле были не жены, гениев, которые на самом деле были гении. Я сидела с настоящими женами ненастоящих гениев. Я сидела с женами гениев, почти что гениев, несостоявшихся гениев, короче говоря я часто и подолгу сидела с множеством жен и с женами множества гениев.
Как я уже сказала Фернанда, которая тогда жила с Пикассо и жила с ним уже довольно долго то есть я хочу сказать им обоим было по двадцать четыре года но они были вместе уже довольно долго, так вот Фернанда была первой женой гения, с которой мне довелось сидеть и отнюдь не самой худшей. Говорили мы о шляпках. У Фернанды были только две темы духи и шляпки. В тот первый вечер мы говорили о шляпках. Она обожала шляпки и относилась к шляпкам как настоящая француженка, и если шляпка не вызывает во встречных мужчинах желания блеснуть остроумием, зачем нужна такая шляпка. Как-то раз много позже мы с ней вдвоем прогуливались по Монмартру. На ней была большая желтая шляпа а на мне много меньших размеров и голубая. Так мы с ней и шли а потом остановился проходящий мимо рабочий и крикнул на всю улицу, вот идут луна и солнышко и светят вместе. Ага, сияя улыбкой обернулась ко мне Фернанда, наши шляпки имеют успех.
Мисс Стайн подозвала меня и сказала что хочет познакомить меня с Матиссом. Ее собеседником был среднего роста человек с рыжеватой бородой и в очках. Он был все время как будто настороже хотя слегка тяжеловат и вид у них с Гертрудой Стайн был очень загадочный. Подойдя поближе я услышала ее фразу, Да, конечно, только теперь это будет куда сложнее. Мы говорим, пояснила она, об одном званом обеде здесь у нас в прошлом году. Мы только-только развесили все картины и пригласили авторов. Вы же знаете что за народ художники, я хотела чтоб они почувствовали себя счастливыми людьми и посадила каждого напротив его собственной картины, и они были совершенно счастливы так счастливы что нам пришлось дважды посылать за хлебом, когда вы получше узнаете Францию вы поймете что это значит, они действительно были совершенно счастливы, потому что здесь без хлеба ничего не едят и не

пьют и если мы дважды посылали за хлебом, значит все были совершенно счастливы. Никто не заметил этой моей маленькой хитрости кроме Матисса да и тот только перед тем как собрался уходить, а теперь он говорит вот мол доказательство того что я злюка, Матисс рассмеялся и сказал, я же знаю, мадмуазель Стайн, что мир для вас театр, но театр театру рознь, и если вы слушаете меня внимательней некуда и ловите каждое мое слово а потом выясняется что вы ни слова не слышали вот тогда я и говорю что вы большая злюка. А потом они оба стали говорить о выставке независимых как все прочие а я конечно и понятия не имела о чем речь. Но постепенно я обо всем об этом узнала и чуть позже расскажу вам историю этих картин и художников которые их написали и тех кто им подражал и о чем был весь тогдашний разговор.

Потом я оказалась рядом с Пикассо, он стоял и о чем-то размышлял. Как вы думаете, спросил он, я и вправду похож на вашего президента Линкольна. Я много о чем успела передумать в тот вечер, но ничего подобного мне даже и в голову не приходило. Видите ли, продолжил он, Гертруда (хотела бы я передать хоть отчасти ту простую приязнь и то доверие с которым он всегда произносил ее имя и с которым она всегда говорила, Пабло. За всю долгую историю их дружбы а случались и размолвки и разные прочие неприятности эта интонация оставалась неизменной) Гертруда показала мне его фотографию и я попытался причесаться под него, мне кажется лоб один в один. Я не знала шутит он или говорит серьезно но проявила живейшую заинтересованность. Я тогда и понятия не имела что Гертруда Стайн настолько американка, до мозга костей. Позже я часто подтрунивала над ней, называла ее генералом, генералом времен гражданской войны, с той или с другой стороны а то и с обеих разом. У нее было много фотографий тех лет, очень даже интересных фотографий, и они вдвоем с Пабло частенько их рассматривали. А потом он вдруг вспоминал испанскую войну[9] и тоже становился испанцем до мозга костей и очень обиженным испанцем и тогда эти две персонификации Испании с Америкой много всякого могли друг другу наговорить про Америку и про Испанию. Но в тот первый вечер я ничего об этом не знала и просто старалась быть вежливой только и всего.

А вечер между тем подошел к концу. Все потянулись к выходу и говорили они все о выставке независимых. Я тоже ушла унеся с собой приглашение на эту самую выставку. Вот так и закончился этот вечер, один из самых важных вечеров в моей жизни. Я пошла на выставку захватив с собой подругу, приглашение было на двоих. Мы пришли очень рано. Нам сказали прийти пораньше а то мы ничего не увидим и не будет сидячих мест, а моя подруга хотела сидеть. Мы пошли к зданию построенному специально для этого салона. Во Франции постоянно что-нибудь строят на день или на несколько дней а потом опять сносят. Старший брат Гертруды Стайн всегда говорил что секрет всеобщей занятости или скорее отсутствия безработицы во Франции в том что огромное количество народу постоянно трудится над возведением и над сносом временных сооружений. Природа человека во Франции есть материя настолько неизменная что французы могут себе позволить любое количество временных сооружений. Мы пошли к длинному невысокому и не просто длинному а очень-очень длинному временному зданию которое каждый год возводили для выставки независимых. Когда после войны или незадолго до нее, я точно не помню, независимым выделили постоянное помещение в большом выставочном центре, в Гран-Пале, все это стало гораздо менее интересным. В конце концов, ценность представляет само предприятие, сама авантюра. Освещение в длинном здании было красивое чисто парижское.
В былые, еще более давние времена, в эпоху Сера, независимые выставлялись в здании где не было даже защиты от дождя. В общем-то именно из-за этого, из-за того, что развешивал картины под дождем, бедняга Сера и подхватил ту простуду, которая свела его в конце концов в могилу. Но теперь дождя внутри никакого не было, и вообще день был прекрасный и у нас было

очень праздничное настроение. Когда мы дотуда добрались в самом деле оказалось что мы пришли очень рано едва ли не самыми первыми. Мы бродили из зала в зал и честное слово даже представления не имели какие из этих картин вечерняя субботняя публика сочтет за настоящее искусство а какие были просто любительской мазней людей известных во Франции под названием воскресные художники, то есть рабочих, парикмахеров, ветеринаров и просто фантазеров которые пишут картины только раз в неделю когда не нужно работать. Я сказала что мы даже представления не имели но кое-какое у нас наверное все-таки было. Но вот Руссо в наши представления никак не укладывался, а там висел огромный Руссо самая скандальная картина этой выставки, групповой портрет высших должностных лиц республики, теперь он у Пикассо, и эта картина будет в конце концов причислена к лику шедевров и в итоге, как скажет Элен, окажется в Лувре. Еще там было если мне не изменяет память странное полотно все того же douanier1 Руссо, нечто вроде апофеоза Гийома Аполлинера с пожилой Мари Лорансен за спиной в роли музы. В нем я тоже не увидела серьезного произведения искусства. В то время я конечно знать не знала кто такие Мари Лорансен и Гийом Аполлинер но дело дойдет и до них. Потом мы прошли чуть дальше и увидели Матисса. Ну вот наконец хоть что-то знакомое. Матисса мы узнали с первого взгляда, сразу, и он нам понравился и мы вполне отдавали себе отчет что это большое искусство и что это красиво. Там была внушительных размеров женская фигура лежащая среди каких-то кактусов. Картина, которая после выставки окажется на рю де Флёрюс, где в один прекрасный день пятилетний сынишка консьержа он часто забегал к Гертруде Стайн и она была к нему очень привязана, запрыгнул к ней на руки когда она стояла в открытых настежь дверях студии и глянув ей через плечо и увидав эту картину крикнул в совершеннейшем восторге, о-la-la, какое красивое женское тело. Мисс Стайн потом все время рассказывала эту историю когда какой-нибудь случайный человек пытался, глянув на картину, объяснить в свойственной случайным людям напористой манере, что тут такое нарисовано.

В одном зале с Матиссом, отчасти скрытая перегородкой, висела венгерская версия этой же самой картины кисти некоего Чобеля которого я вроде бы видела как-то раз на рю де Флёрюс, это была обычная милая манера независимых вешать фовиста-эпигона напротив фовиста-мастера, который все же был несколько менее fauve. Мы шли все дальше и дальше, залов было очень много и очень много картин в этих залах и в конце концов мы пришли в центральный зал и там стояла садовая скамья и начал собираться народ совсем немного народу мы сели на скамейку отдохнуть.

Мы отдыхали и рассматривали публику и это была самая настоящая vie de Boheme как в опере и смотреть на них на всех было очень интересно. Тут вдруг кто-то положил нам сзади руки на плечи и громко рассмеялся. Это была Гертруда Стайн. Место вы нашли лучше не бывает, сказала она. А что такое, спросили мы. А то что прямо перед вами вся здешняя история. Мы посмотрели прямо перед собой и не увидели ничего особенного если не считать двух картин очень похожих между собой но все-таки не совсем похожих. Одна это Брак а другая Дерен, объяснила Гертруда Стайн. Это были странные картины и на них довольно странные довольно скованные как деревянные фигуры, на одной если мне не изменяет память вроде как мужчина и женщина, на другой три женские фигуры. Вот так-то, сквозь смех сказала она. Мы были озадачены, мы столько всего видели странного, что не могли понять что в этих двух картинах было такого особенно странного. Вскоре она растворилась в возбужденной и шумной толпе. Мы узнали Пабло Пикассо и Фернанду, и еще как нам казалось великое множество людей, было такое впечатление что всех интересует именно наш уголок и мы остались там сидеть, хотя не слишком понимали что их всех здесь так привлекает. Прошло еще довольно много времени и вернулась Гертруда Стайн, на сей раз еще сильнее против прежнего возбужденная и веселая. Она наклонилась к нам и сказала очень серьезно, вы хотите брать уроки французского. Мы

смешались, ну в общем да мы не против брать уроки французского. Тогда Фернанда будет вам давать уроки французского, пойдите найдите ее и расскажите ей что вам просто жизнь не в радость без уроков французского. Но с чего это вдруг она станет давать нам уроки французского, спросили мы. А с того самого, с того что они с Пабло решили расстаться навсегда. Должно быть это и раньше с ними случалось но с тех пор как я их знаю в первый раз. Да будет вам известно Пабло считает что если ты любишь женщину ты должен давать ей деньги. Ну а если ты решил женщину бросить, ты должен подождать пока у тебя не наберется достаточно денег чтобы дать ей приличную сумму. Воллар как раз купил у него студию и он может себе позволить расстаться с ней отдав ей половину. Она хочет поселиться одна и давать уроки французского, а тут кстати и вы. Да но какое это все имеет отношение к тем двум картинам, спросила моя любопытная подруга. Да никакого, ответила Гертруда Стайн и ушла хохоча во все горло. Я еще расскажу эту историю в том виде в котором я ее впоследствии узнала но сейчас мне пора идти искать Фернанду и предложить ей давать нам уроки французского.

Я все ходила и ходила и глядела на толпу, я и не думала что на свете может быть столько разных мужчин которые пишут и разглядывают картины. В Америке, даже в Сан-Франциско, я привыкла видеть на выставках женщин и небольшое количество мужчин, здесь же были мужчины, мужчины, мужчины, изредка мужчина с женщиной но чаще трое или четверо мужчин

и женщина при них, а иногда пятеро или шестеро и с ними две женщины. Позже я привыкла к этим пропорциям. В одной из таких групп из пятерых или шестерых мужчин и двух женщин я заметила чету Пикассо то есть Фернанду и узнала ее по характерному жесту, указательный палец поднят вертикально вверх и на пальце колечко. Как я потом узнала указательный палец у нее как у Наполеона той же длины что и средний если не длиннее, и когда она волновалась, что бывало не слишком часто, поскольку Фернанда флегма, указательный палец тут же взмывал вверх. Я подождала немного чтобы не встревать в разговор где Фернанда и Пикассо были два противоположных полюса внимания, но в конце концов набралась смелости сделать шаг вперед

и привлечь ее внимание и сказать чего я от нее хочу. Ах да, милейшим тоном сказала она, Гертруда передала мне вашу просьбу, я с удовольствием стану давать вам уроки, вам и вашей подруге, вот только ближайшие несколько дней я буду страшно занята переезжаю на новую квартиру. В конце недели Гертруда собирается меня навестить, если вы и ваша подруга составите ей компанию там обо всем и договоримся. По-французски Фернанда говорила с большим изяществом, соскальзывая правда время от времени на монмартруа, так что мне было трудно ее понимать, но она получила какое-то педагогическое образование, голос у нее был просто прелесть и она была очень очень красивая и прекрасно сложена. Она была крупная женщина но не слишком крупная и была в ней этакая истома и маленькие округлые руки общая черта часть шарма всех французских женщин. Досадно что в моду вообще вошли короткие юбки потому что до того никто и думать не думал о крепких французских ногах среднестатистической француженки, а только о красоте ее округлых маленьких ручек. Я согласилась на предложение Фернанды и откланялась.
На обратном пути туда где сидела моя подруга я начала понемногу привыкать если и не к картинам то к публике. Я начала замечать ее типические черты. Много лет спустя, то есть несколько лет назад, когда умер Хуан Грис, которого мы все очень любили (после Пабло Пикассо он был ближайшим другом Гертруды Стайн), я слышала, как она сказала Браку, они стояли рядом на похоронах, кто все эти люди, их так много и лица такие знакомые а я и понятия не имею кто они такие. А, ответил Брак, это же вся та публика которую ты привыкла видеть на выставке независимых и на осеннем салоне и ты видишь эти лица по два раза в год, из года в год, вот потому-то они все и кажутся тебе такими знакомыми.
Дней десять спустя мы с Гертрудой Стайн отправились на Монмартр. Я оказалась там

впервые и полюбила тамошние места раз и навсегда. Мы и сейчас время от времени там бываем и всякий раз у меня возникает то же чувство нежного и радостного ожидания как в первый раз. Это место где всегда стоишь и ждешь, не чего-то что непременно должно произойти, а просто так. Обитатели Монмартра почти никогда не сидели на месте, они стояли и это было наверное ничуть не хуже чем сидеть на стульях, потому что стулья во французских гостиных к сидению в общем-то не располагают. Итак я отправилась на Монмартр и начала привыкать к неизменному тамошнему стоянию. Сперва мы отправились навестить Пикассо а потом отправились навестить Фернанду. Теперь Пикассо терпеть не может ходить на Монмартр, он и думать-то о нем не очень хочет не то что говорить. Он даже и с Гертрудой Стайн говорит об этом не слишком охотно, в те времена там было много всякого что задевало его испанскую гордость а конец его монмартрского периода и вовсе был сплошь одна горечь и разочарование, а на свете нет никого несчастней разочарованного испанца.

Но в те времена он был на Монмартре как рыба в воде и жил на рю Равиньян.
Мы отправились к Одеону и сели там на омнибус, то есть сели на империал одного из тех старых добрых конных омнибусов которые ходили быстро и точно по расписанию через весь Париж и вверх по склону холма на пляс Бланш. Там мы сошли и стали взбираться вверх по довольно крутой улочке, сплошь застроенной по обеим сторонам магазинчиками где продавалась всякая еда, рю Лепик, а потом повернули за угол и принялись карабкаться по вообще едва ли не отвесной крутизне и вышли на рю Равиньян, теперь это место называется пляс Эмиль-Годо, но в остальном там ничего не изменилось, и ступеньки все так же ведут вверх к маленькой ровной площадке с деревьями, деревьев немного но они очень милые, а на углу человек занимается какой-то плотницкой работой, когда я там была в последний раз совсем недавно на углу человек все так же точно занимался плотницкой работой, и маленькое кафе прямо перед лестницей они там все обычно ели, и оно никуда не делось, а по правую руку невысокое деревянное здание где студии, и оно тоже никуда не делось.
Мы поднялись еще на пару ступенек и прошли сквозь незапертую дверь мимо студии где позже переживет свой самый мучительный период Хуан Грис но в то время там обитал некий Вайан, средней руки живописец у него в студии во время знаменитого банкета в честь Руссо будет дамская гардеробная, а потом спустились по довольно крутой лесенке вниз где в скором времени будет студия Макса Жакоба, и прошли мимо еще одной крутой лестницы которая вела в студию где не так давно покончил с собой молодой художник, Пикассо написал тогда одну из лучших своих ранних картин с друзьями собравшимися у фоба, мы прошли мимо всего этого и добрались до массивной двери Гертруда Стайн постучала в нее и Пикассо открыл и мы вошли.

На нем была надета как французы ее называют singe то есть «обезьяна», рабочий комбинезон из джинсовой ткани синей или коричневой, на нем кажется был из синей а называется он так потому что делается из единого куска материи под пояс, и если пояс не завязан, а его почти никогда не завязывают, он болтается сзади вот и получается обезьяна. Глаза у него оказались даже еще более чудесные чем я запомнила в первый раз, такие глубокие и такие карие, а руки такие смуглые и тонкие и нервные. Мы прошли в студию. В одном углу стояла кушетка, в другом крохотная печка с плитой для обогрева и готовки, несколько стульев, одно большое сломанное кресло где сидела Гертруда Стайн когда с нее писали портрет и пахло псиной и красками и там была большая собака и Пикассо переставлял ее с места на место как будто собака была мебель и не самая легкая. Он пригласил нас садиться но стулья были чем-то завалены все до единого так что мы остались стоять и стояли пока не ушли. Это было первое мое стояние но потом я обнаружила что они все так стоят целыми часами. У стены стояла огромная картина, странная картина в светлых и темных тонах, вот и все что я могу о ней сказать, на ней было много людей, огромное множество людей и рядом с ней еще одна, в такой

красно-коричневой гамме, три женщины, все ломаные и в неестественных позах, и картина была довольно страшная. Пикассо и Гертруда Стайн стояли и говорили между собой. Я стояла в сторонке и смотрела. Я не могу сказать чтобы я хоть что-нибудь такое понимала, но было в этом что-то тягостное и прекрасное и гнетущее и словно из-под спуда. Я услышала, как Гертруда Стайн сказала, и мою тоже. Тогда Пикассо достал откуда-то небольшое полотно, явно незаконченное, которое он никак не мог закончить, очень светлое, почти что белое, две фигуры, полностью прописанные но незаконченные и заканчивать он эту картину не собирался. Пикассо сказал, но он же ни за что ее не возьмет. Да, я знаю, ответила Гертруда Стайн, но тем не менее только на ней все так, как оно было. Да, я знаю, сказал он и они оба замолчали. После этого они стали говорить совсем тихо а потом мисс Стайн сказала, ну что же нам пора, мы идем к Фернанде на чай. Да, я знаю, сказал Пикассо. Ты часто с ней видишься, спросила она, он покраснел как свекла и набычился. Я вообще там ни разу не был, с обиженным видом сказал он. Она усмехнулась, ну в любом случае мы сейчас как раз туда, сказала она, а мисс Токлас собирается брать уроки французского. Ах, мисс Токлас, сказал он, это у которой такие маленькие ножки совсем как у испанки и цыганские серьги а отец у нее польский король вроде Понятовских, конечно, как же она без уроков. Мы все рассмеялись и пошли к дверям. Там стоял очень красивый молодой человек, а, Ахеро[10], сказал Пикассо, познакомься с дамами. Он похож на Эль Греко, сказала я по-английски. Имя Пикассо разобрал, Лже-Греко, сказал он. Ах да я же забыла отдать тебе вот это, сказала Гертруда Стайн, отдавая ему пачку газет, это тебе в утешение. Он пролистал их, это были воскресные приложения к американским газетам, с Катценджеммерами[11]. Oh oui, Oh oui, сказал он, и лицо у него просто сияло, merci спасибо тебе Гертруда, и мы ушли.

Итак, мы вышли и стали карабкаться дальше все вверх и вверх по склону холма. Ну, насмотрелись, спросила мисс Стайн, и что вы обо всем этом думаете. Ну, в общем было на что взглянуть. Это само собой, сказала она, но вы поняли какое это имеет отношение к тем двум картинам напротив которых вы так долго сидели на выставке. Только то что у Пикассо они ужасные а те две нет. Ясное дело, сказала она, как сказал однажды сам Пабло, когда берешься делать какую-нибудь штуку, сделать ее обычно бывает настолько сложно, что иначе как уродливой она получиться не может, но тем, кто берется за нее после тебя, не приходится напрягаться, чтобы сделать ее заново и они могут сделать ее приятной для глаз, так что когда за дело берутся другие, публике нравится.

Мы пошли дальше и свернули на маленькую улочку и там был еще один маленький домик и мы спросили мадмуазель Бельвайе и нас направили в маленький коридор и мы постучались и вошли в средних размеров комнату и там была огромная кровать и пианино и маленький чайный столик и Фернанда и еще две женщины.

Одна из них была Алис Прайсе, этакое на мадонну похожее существо с огромными красивыми глазами и очаровательной шевелюрой. Потом Фернанда объяснила, что ее отец простой рабочий и потому у нее такие уродливые большие пальцы на руках, у рабочих у всех такие. Она, объяснила Фернанда, семь лет жила с Прайсе, который был тогда правительственный чиновник, и она была ему верна, на монмартрский манер, то есть была с ним рядом и в горе и в радости, но не отказывала себе в маленьких удовольствиях. Теперь они собирались пожениться. Прансе сделался начальником маленького отдела в правительственном учреждении и ему теперь придется приглашать домой других таких же начальников и само собой надо узаконить отношения. Они и в самом деле поженились несколько месяцев спустя и Макс Жакоб по случаю именно этой свадьбы обронил свою знаменитую фразу, как прекрасно мечтать о женщине семь лет и наконец ее добиться. Реплика Пикассо носила более практический характер, неужто им для того чтобы развестись непременно нужно было сперва сыграть свадьбу.

Не успели они сыграть свадьбу как Алис Прайсе повстречала Дерена а Дерен повстречал ее. Это был тот самый случай который французы называют un coup de foudre, любовь с первого взгляда. Они с ума друг по другу сходили. Прайсе пытался с этим смириться, но теперь они были женатой парой и все было не так просто. Кроме того он впервые в жизни впал в ярость и порвал первое в жизни Алис меховое пальто, которое ей подарили на свадьбу. Это стало последней каплей, и через шесть месяцев после свадьбы Алис ушла от Прайсе навсегда. Они уехали вдвоем с Дереном и с тех пор всегда были вместе. Алис Дерен всегда мне нравилась. Была в ней этакая первобытность, может, и ее уродливые большие пальцы на руках имели к этому какое-то отношение, и то что лицо у нее было как у мадонны, ничуть этому не противоречило.

Вторая женщина была Жермен Пишо, совершенно другой тип. Она была тихая и серьезная и очень испанка, у нее были чисто испанские квадратные плечи и пристальный невидящий взгляд. Она была очень добрая. Она была замужем за Пишо, художником-испанцем, который сам по себе был существо удивительное, он был длинный и тощий вроде примитивных скульптурных изображений Христа в испанских церквях а когда он танцевал испанский танец скажем на знаменитом банкете в честь Руссо, выходило очень вдохновенно и зажигательно как священнодействие.

Жермен, по словам Фернанды, была героиней множества странных историй, однажды она доставила в больницу молодого человека, он был ранен в драке в мюзик-холле а все его приятели его бросили. Жермен приняла в нем самое живое участие и ухаживала за ним, как будто так и надо. у нее была целая куча сестер, все они, и она вместе с ними, полились и выросли на Монмартре и повыходили замуж за людей самых разных национальностей, даже за армян и ту-к. жермен потом очень долго болела, не один год, и подле нее всегда была целая свита преданных ей людей. Они носили ее прямо в кресле в ближайшее синема и высиживали, и она вместе с ними, в кресле, весь сеанс до самого конца. Они делали это раз в неделю. И сейчас, наверное, делают.

Разговор за чайным столом у Фернанды не клеился, говорить было особо не о чем. Люди были приятные, и даже очень, но не более того. Фернанда немного поговорила о своей приходящей прислуге, пожаловалась что та недостаточно хорошо моет и вытирает чашки, и о том, что в покупке кровати и пианино в рассрочку есть свои неудобства. А кроме этого никому из нас в общем-то нечего было сказать.

В конечном счете мы с Фернандой договорились насчет уроков французского, я стану платить ей пятьдесят центов в час а она придет ко мне через два дня и мы начнем. Под самый конец они все стали чуть более естественными. Фернанда спросила у мисс Стайн, не осталось ли у нее приложений к американским газетам, с комиксами. Гертруда Стайн ответила что она только что оставила их у Пабло.

Фернанда вскинулась как львица у которой собираются отнять детенышей. Такое скотство никогда ему этого не прощу, сказала она. Я его встретила на улице, а у него комиксы в руках, я попросила дай мне я хоть отвлекусь немного а он отказал и грубо так Такая жестокость никогда ему не прощу. Я тебя прошу, Гертруда, как у тебя будут в следующий раз приложения с комиксами ты отдай мне и только мне. Гертруда Стайн сказала, да конечно с удовольствием.

Когда мы вышли на улицу, она сказала мне, будем надеяться что они помирятся до того как придут следующие приложения с Катценджеммерами потому что если я не отдам их Пабло он очень расстроится а если отдам Фернанда закатит жуткую сцену. Ну что ж наверное придется их потерять или пускай мой брат отдаст их Пабло по ошибке.

Фернанда пришла как договаривались почти без опоздания и мы начали заниматься. Конечно если ты берешь уроки французского приходится о чем-то говорить а у Фернанды было только три темы, шляпки, о шляпках нам друг другу сказать было уже нечего, духи, вот о духах у

нас еще было что сказать. Насчет духов у Фернанды действительно был пунктик, и она была притчей во языцех для всего Монмартра потому что купила однажды бутылочку духов которые назывались «Дымок» и заплатила за них восемьдесят франков то есть в то время это было шестнадцать долларов и они вообще ничем не пахли а только этот удивительный цвет, как будто во флакон на самом деле налили жидкого дыма. Третья тема была разные категории мехов. Было три категории, первая категория соболя, вторая категория горностай и шиншилла, третья категория чернобурка и белка. Ничего более поразительного я еще в Париже не слыхала. Я была поражена. Шиншилла по второй, белка тоже мех, а котика нет вовсе.

Дальше мы с ней говорили только о модных в то время породах и разновидностях собак. Это была моя тема, и после того как я описывала очередную собаку, она всегда впадала в задумчивость, ах да, конечно, говорила она, просияв, вы пытались описать эту маленькую бельгийскую собачку которая называется грифон.

Вот так мы и занимались, она была очень красивая, но дело шло туго и очень монотонно, и я предложила встречаться вне дома, выпить где-нибудь по чашке чаю или просто гулять по Монмартру. И дело сдвинулось с мертвой точки. Она начала рассказывать мне всякие разности. Я познакомилась с Максом Жакобом. Они вдвоем с Фернандой были очень смешные. Они ощущали себя галантной парой времен Первой империи, он был le vieux marquis[12] и целовал ей руку и говорил комплименты а она императрица Жозефина и принимала их. Это конечно была карикатура но довольно милая. Потом она рассказала мне о таинственной и страшной женщине по имени Мари Лорансен которая издавала животные звуки и доводила Пикассо. Она представлялась мне какой-то кошмарной старухой, и я была совершенно очарована познакомившись с юной chic[13] Мари, которая выглядела так как будто сошла с полотна Клуэ[14]. Макс Жакоб прочитал мне мой гороскоп. Это была большая честь, потому что он его записал. Тогда я этого не понимала, но теперь другое дело, особенно в последнее время, когда все эти нынешние молодые люди, которые с ума сходят по Максу, они так удивляются и на них производит такое большое впечатление то обстоятельство, что он записал мой гороскоп хотя он вроде бы вообще никогда их не записывал, а просто проговаривал как будто между делом. Как бы то ни было, мой гороскоп у меня, и он записан на бумаге.

Кроме того она рассказала мне множество историй про Ван Донгена и про его голландскую жену и про голландскую малышку-дочку. Ван Донгена стали замечать после портрета, который он написал с Фернанды. Тогда-то он и создал такой vogue[15] впоследствии типаж с миндалевидными глазами. Только у Фернанды действительно были миндалевидные глаза; хорошо это или плохо, в ней все было совершенно естественным.

Конечно, Ван Донген отрицал, что на картине изображена именно Фернанда, хотя она ему позировала и потом из-за этого было много обид. В те дни Ван Донген был беден, у него была голландская жена, которая к тому же была еще и вегетарианка и они питались одним шпинатом. Ван Донген частенько сбегал от шпината на Монмартр, где барышни платили за его обед и за выпивку.

Ван Донгеновой дочке было всего четыре года но она была невыносима. Ван Донген вытворял с ней всякие акробатические трюки и крутил ее над головой, взявши за ногу. Стоило ей дорваться до Пикассо, от которого она была без ума, и от него вскоре оставалось одно воспоминание, он очень ее боялся.

Про Жермен Пишо еще много было всяких историй и про цирк где она подбирала себе любовников и про былую и нынешнюю жизнь Монмартра. У самой Фернанды тоже был свой идеал. На тот момент это была Ивлин Toy. И Фернанда обожала ее примерно так же, как более позднее поколение обожало Мэри Пикфорд, она была такая светленькая, такая бледненькая, такая дурочка и тут Фернанда глубоко и с трепетом сердечным вздыхала.

В следующий раз когда я встретила Гертруду Стайн она вдруг спросила меня, а что Фернанда все еще носит сережки. Не знаю, сказала я. Ну так приглядитесь, сказала она. В следующий раз когда я встретила Гертруду Стайн я сказала, так точно Фернанда носит сережки. Ну что ж, сказала она, значит пока ничего не поделаешь, такая досада потому что понятное дело раз у Пабло в студии никого нет дома его не удержишь. На следующей неделе я с чистой совестью могла объявить, что Фернанда сережек больше не носит. Ну что ж значит все в порядке у нее кончились деньги и теперь все пойдет на лад, сказала Гертруда Стайн. Так оно и вышло. Неделей позже я уже обедала с Фернандой и Пабло на рю де Флёрюс.

Я подарила Фернанде китайский халатик родом из Сан-Франциско а Пабло отдарился очень милым рисунком.

А теперь я расскажу вам как два американца оказались в самом сердце революции в искусстве, о которой окружающий мир в те времена не имел никакого понятия.

0

4

3. Гертруда Стайн в Париже 1903-1907

Пока Гертруда Стайн доучивалась два последних года на медицинском факультете университета Джонса Хопкинса в Балтиморе, в 1900—1903 годах, ее брат жил во Флоренции. Там он услышал про художника по фамилии Сезанн и увидел его работы принадлежавшие Чарльзу Лёзеру. Когда на следующий год они с сестрой обосновались в Париже они отправились к Воллару единственному торговцу картинами у которого продавались Сезанны, чтобы на них взглянуть.

Воллар был массивный темноволосый человек и он слегка шепелявил. Его магазин находился на рю Лаффит недалеко от бульвара. Чуть дальше по этой короткой улочке был Дюран-Рюэль а еще чуть дальше почти у самой церкви Св. мучеников был Саго бывший клоун. Если взобраться повыше на Монмартр там на рю Виктор-Массе была мадмуазель Вейль которая продавала и картины и книги и вообще всякую всячину а совсем на другом конце Парижа на рю Фо-бур-Сент-Оноре был бывший хозяин кафе и бывший фотограф Дрюэ. А еще на рю Лаффит был кондитер Фуке который всегда был готов предложить во утешение изумительные медовые пирожные и конфеты с орешками а время от времени вместо картины можно было купить себе клубничного джема в стеклянной баночке.

Первый визит к Воллару произвел на Гертруду Стайн неизгладимое впечатление. Место было невероятное. Совсем не похоже на картинную галерею. Внутри лицом к стене пара холстов, в углу небольшая стопка больших и маленьких холстов наваленных друг на дружку как ни попадя, в центре комнаты стоял с мрачным видом массивный темноволосый человек Это был Воллар в добром расположении духа. Когда расположение духа у него было по-настоящему дурное он перемещал свое большое тело к выходящей прямо на улицу стеклянной двери, поднимал руки над головой, упирался обеими ладонями в верхние углы дверного проема и принимался все также мрачно взирать на улицу. И тогда никому даже и в голову не приходило к нему зайти.

Они попросили показать им Сезаннов. Вид у него сделался чуть менее мрачный и он стал отменно вежлив. Позже они выяснили что Сезанн был главной любовью всей его жизни. Имя Сезанн действовало на него как заклинание. Впервые он узнал о Сезанне от художника Писсарро. Пис-сарро был тот самый человек от которого все первые поклонники Сезанна услышали о Сезанне. В то время Сезанн озлобленный и мрачный жил в Экс-ан-Прованс.

Писсарро рассказал о нем Воллару, рассказал флорентийцу Фабри, который рассказал Лёзеру, рассказал Пикабиа, да и вообще всем на свете кто в то время знал о Сезанне.

Если вы хотели посмотреть Сезанна идти нужно было к Воллару. Позже Гертруда Стайн написала стихотворение под названием Вотар и Сезанн, а Хенри Макбрайд опубликовал его в Нью-Йорк сан. Это было первое стихотворение Гертруды Стайн написанное на случай и таким вот образом опубликованное и как ей так и Воллару это доставило массу удовольствия. Позже когда Воллар написал свою книгу о Сезанне, Воллар по совету Гертруды Стайн послал экземпляр Хенри Макбрайду. Она сказала Воллару что целая страница в одной из крупнейших нью-йоркских ежедневных газет будет посвящена его книге. Он даже и не думал что такое вообще возможно, ни с кем в Париже такого еще не было. Так оно и вышло и он был очень тронут и доволен так что и описать невозможно. Однако вернемся к тому первому визиту.

Они сказали мсье Воллару что хотят взглянуть на несколько пейзажей Сезанна, их направил сюда мистер Лёзер из Флоренции. Да конечно, сказал Воллар и вид у него был весьма довольный и он начал бродить по комнате, а потом и вовсе исчез за перегородкой в задней ее части и они услышали как он тяжело вышагивает вверх по лестнице. Ждать им пришлось довольно долго а потом он вернулся и принес с собой крохотное полотно яблоко и большая часть холста не записана. Они доскональнейшим образом рассмотрели картину, а потом сказали, ага но видите ли мы хотели бы взглянуть именно на пейзажи. Да конечно, вздохнул Воллар и вид у него сделался еще того довольней, мгновение спустя он снова исчез и на сей раз вернулся с картиной и на ней спина, картина была превосходная кто бы сомневался но брат с сестрой были еще не вполне готовы к восприятию сезанновых ню а потому возобновили натиск. Им нужен был пейзаж На сей раз после еще более долгого отсутствия он вернулся с огромным полотном с написанным на нем маленьким фрагментом пейзажа. Ага то что надо, сказали они, пейзаж вот только они хотели бы полотно размером поменьше но чтобы записано было все. Они сказали, да мы думаем что-то в этом роде. К этому времени над Парижем уже сгустился ранний зимний вечер и как раз в эту минуту по той же самой задней лестнице спустилась дряхлая на уборщицу похожая старуха, пробормотала, bon soir monsieur et madame и тихо вышла в дверь, еще через минуту еще одна такая же старуха спустилась по той же самой лестнице, пробормотала, bon soir messieurs et mesdames и тихо вышла в дверь. Гертруда Стайн рассмеялась и сказала брату, бред какой Да нет тут никакого Сезанна. Воллар поднимается наверх и говорит этим старухам что надо написать и он не понимает нас а они не понимают его и они что-нибудь ему такое пишут а он сносит вниз и вот нате вам Сезанн. Тут они расхохотались оба и никак не могли остановиться. Потом взяли себя в руки и еще раз объяснили насчет пейзажа. Они сказали что им нужен один из тех чудесных желтых солнечных видов Экса каких у Лёзера было несколько. Воллар опять вышел и на сей раз вернулся с великолепным маленьким зеленым пейзажем. Он был очень хорош, он был во весь холст, он стоил не слишком дорого и они его купили. Потом Воллар рассказывал всем и каждому что к нему пришли два сумасшедших американца и они смеялись и он очень на них обиделся но постепенно до него дошло что чем больше они смеются тем охотнее что-нибудь покупают так что пусть себе смеются на здоровье.

С того самого времени они стали ходить к Воллару все время. Вскоре им была дарована привилегия разбирать стопки холстов и самим выбирать что понравится. Они купили крошечного совсем маленького Домье, голову старухи. Понемногу им начали нравиться Сезанновы ню и в конце концов они купили два маленьких групповых полотна с обнаженной натурой. Они раскопали очень-очень маленького Мане черно-белого с ярмарочным торговцем на переднем плане и тоже его купили, они нашли двух крошечных совсем миниатюрных Ренуаров. Они часто покупали картины по две потому что одному больше нравилась одна а другому другая, и так потихоньку прошел год. Весной Воллар объявил что устраивает выставку Гогена и они

впервые увидели несколько Гогенов. Довольно паршивых кстати сказать но им они в конце концов глянулись, и еще купили двух Гогенов. Гертруде Стайн у него нравились подсолнухи а фигуры не нравились а брат как раз предпочитал фигуры. Сейчас может сложиться такое впечатление что это были бешеные деньги но тогда все это стоило гроши. И так понемногу прошла зима.

Посетителей у Воллара бывало не слишком много но однажды Гертруда Стайн была там свидетельницей разговора от которого получила колоссальное удовольствие. Дюре в Париже был фигурой известной. Он к тому времени был уже очень стар и весьма представителен. Когда-то он дружил с Уистлером, Уистлер написал его портрет во фраке и с белым оперным плащом через руку. Он зашел к Воллару и вступил там в разговор с группой молодых людей и один из них по фамилии Руссель, из компании Вюийара, Боннара и прочих постимпрессионистов, что-то такое обиженное сказал насчет непризнанное своей собственной и своих товарищей, что им не дают даже выставиться в салоне. Дюре посмотрел на него этак ласково, мой юный друг, сказал он, есть две разновидности искусства, никогда об этом не забывайте, есть искусство и есть искусство официальное. Да как вы только смеете, мой бедный юный друг, надеяться что станете причастны к официальному искусству. Вы только посмотрите на себя. Предположим во Францию приезжает какая-нибудь важная шишка, и ей приходит в голову познакомиться с модными художниками и заказать свой портрет. Дорогой мой, вы только посмотрите на себя, один ваш вид приведет его в ужас. Вы милейший молодой человек, вы умны и прекрасно воспитаны, но важная шишка ничего подобного в вас не заметит, она будет просто в ужасе. Нет-нет по их представлениям модный художник должен быть среднего роста, с брюшком, одетый не то чтобы шикарно однако же согласно положению и статусу, не лысый и не слишком тщательно причесанный и чтобы почтительно кланялся. Сами понимаете что вы ни на что не годны. Так что ни слова больше об официальном признании, а если вам взбредет нечто подобное в голову взгляните в зеркало и подумайте о важных шишках. Нет-нет, дорогой мой юноша искусство и есть искусство официальное, они всегда были и всегда будут.

Зима еще не подошла к концу, а Гертруда Стайн и ее брат шили что раз уж они зашли настолько далеко нужно идти еще дальше, они решили купить большого Сезанна а потом уже хватит. Потом они будут благоразумны. Им удалось убедить старшего брата в необходимости этого последнего вложения капитала, и как вскоре станет очевидно оно и в самом деле было необходимо. Они сказали Воллару что хотели бы купить портрет работы Сезанна. В те времена большие портреты работы Сезанна вообще практически не продавались И почти все они были у Воллара. Ему эта просьба доставила несказанное удовольствие. Отныне они были допущены в ту самую комнату куда вела спрятанная за перегородкой лестница и где по мнению Гертруды Стайн сидели старухи и писали Сезаннов и теперь они проводили там целые дни решая какой именно портрет перейдет в итоге к ним в собственность. Всего их там было кажется восемь так что выбрать было нелегко. Им не раз и не два приходилось отступать к Фуке и восстанавливать силы при помощи его фирменных медовых пирожных. В конце концов они сузили выбор до двух портретов, мужского и женского, только на сей раз они не могли купить оба портрета и в конце концов купили женский.
Воллар сказал, обычно женские портреты они ясное дело дороже мужских однако, сказал он

и еще раз внимательно посмотрел на картину, не думаю чтобы в случае с Сезанном это играло какую-либо роль. Они погрузили картину на извозчика и отправились с ней домой. Это была та самая картина про которую Элфи Морер объяснял потом что она закончена и понять что она закончена можно исходя из того что она в раме.

Это была очень важная покупка потому что Гертруда Стайн все смотрела на нее и смотрела

и написала Три жизни.

Незадолго до этого она в качестве упражнения в стиле начала переводить флоберовские Trois Contes[16] а потом у нее появился этот Сезанн и она на него смотрела и под впечатлением от него написала Три жизни.

Следующее важное событие произошло осенью. Это был первый год осеннего салона, самого первого осеннего салона в Париже, и они, нетерпеливые и возбужденные, отправились смотреть картины. Там они отыскали картину Матисса известную впоследствии как La Femme
аи Chapeau[17].

Первый осенний салон был шагом на пути к признанию обойденных ранее вниманием широкой публики художников из Салона независимых. Их картины выставили в Пти-Пале напротив Гран-Пале где проходил большой весенний салон. То есть выставили картины тех независимых которые уже настолько преуспели что их картины стали продавать в престижных галереях. Именно они вместе с несколькими бунтарями из старого салона и создали осенний салон.

Выставка получилась очень свежая но без особого эпатажа. Там было много вполне приятных картин но была одна картина совсем неприятная. Она приводила публику в бешенство, так что пытались даже соскабливать краску.

Гертруде Стайн картина понравилась, это был портрет женщины с вытянутым лицом и с веером. И палитра и композиция были очень странные. Она сказала что хочет ее купить. Ее брат между тем отыскал одетую в белое женщину на зеленой лужайке и тоже хотел ее купить. Решив по сей причине как обычно купить обе они отправились в контору к секретарю салона узнать насчет цен. Им никогда раньше не доводилось бывать в небольшой комнатенке где сидел секретарь салона и было жутко интересно. Секретарь сверился с каталогом. Гертруда Стайн не помнит сколько она стоила и лаже чья она была, та женщина с собакой на зеленой травке, но Матисс стоил пятьсот франков. Секретарь объяснил что ясное дело никто никогда не платит столько сколько просит художник, надо просто назвать свою цену. Они спросили какую же цену предложить. Он спросил их а сколько они собираются заплатить. Они сказали что не знают. Он предложил пусть это будет четыреста франков и он даст им знать как только так сразу. Они согласились и ушли.
На следующий день они получили известие от секретаря что мсье Матисс отказался принять их предложение и что они теперь намерены делать. Они решили сходить в салон и посмотреть на картину еще раз. Так они и сделали. Люди у картины умирали со смеху и отколупывали краску. Гертруда Стайн никак не могла понять что им не нравится, ей картина казалась совершенно естественной. Сезаннов портрет естественным не казался, ей потребовалось некоторое время чтобы понять что он вполне естественен, но эта картина Матисса казалась совершенно естественной и она никак не могла взять в толк что же в ней так раздражает публику. Брату она понравилась гораздо меньше но все-таки он согласился и они ее купили. Потом она вернулась чтобы посмотреть на нее еще раз и ей было обидно видеть как все над ней издеваются. Ее это задевало и раздражало потому что она отказывалась понимать почему ведь для нее здесь нет ничего непонятного, точно так же она спустя много лет отказывалась понимать почему ведь она пишет так ясно и совершенно естественно и все-таки то что она пишет вызывает раздражение и насмешки.

Итак я рассказала вам историю покупки La Femme аи Chapeau с точки зрения покупателей а теперь та же история с точки зрения продавца в том виде в котором ее несколько месяцев спустя рассказали мадам и мсье Матисс. Вскоре после того как картина была куплена им всем захотелось встретиться. Матисс ли написал и предложил встретиться или они сами написали и предложили Гертруда Стайн уже не помнит. Как бы то ни было прошло совсем немного времени и они уже были знакомы и знакомы довольно близко.

Матиссы жили на набережной в двух шагах от бульвара Сен-Мишель. У них была небольшая трехкомнатная квартира на самом верхнем этаже с чудным видом на Нотр-Дам и на реку. Матисс написал его зимой. Нужно было идти все вверх и вверх. В те дни вы только и делали что ходили вверх-вниз по лестницам. У Милдред Олдрич была весьма неприятная манера прощаясь со своего седьмого этажа с кем-нибудь кто стоял уже в самом низу ронять ключ в лестничный пролет туда где полагается быть лифту, и тогда либо вам либо ей самой приходилось еще раз проделывать весь путь либо вверх либо вниз. Но в общем-то чаще всего она кричала, да вы не беспокойтесь, я ее сейчас вышибу эту дверь. На такое были способны только американцы. Ключи были тяжелые и вы их непременно где-нибудь забывали или роняли. Сайен как-то раз под конец парижского лета в ответ на комплимент что он мол такой загорелый и так хорошо выглядит, сказал, ага а все оттого что вечно приходится бегать вверх-вниз по лестницам.

Мадам Матисс была изумительная хозяйка. Квартирка у нее была небольшая но придраться там было не к чему. Она поддерживала в доме порядок, она превосходно готовила и изыскивала средства к существованию, она позировала для всех картин Матисса. Это она и была La Femme au Chapeau, женщина в шляпе. Она держала маленькую шляпную мастерскую и у них даже в самые тяжелые времена водились небольшие Деньги. Она была темноволосая и держалась очень прямо и у нее было продолговатое лицо и большой сильный всегда чуть приоткрытый рот прямо как у лошади. И целая копна густых темных волос. Гертруде Стайн всегда нравилось как она прикалывает шляпу к волосам и однажды Матисс даже сделал рисунок жены поймал ее на этом характерном жесте и подарил его мисс Стайн. Она всегда была в черном. Она всегда наставляла большую черную шляпную булавку на самую серединку шляпы прямо себе на макушку а потом уверенным широким жестом, раз и готово. С ними жила еще дочка Матисса, дочка которая родилась еще до того как он женился и у нее была дифтерия и ей пришлось делать операцию и ей потом еще много лет приходилось носить на горле черную ленту с серебряной пуговицей. Эта лента постоянно мелькает на картинах Матисса. Дочка была вылитый отец, и мадам Матисс, как она однажды сама объяснила в свойственной ей мелодраматически незамысловатой манере, сделала для этого ребенка все что могла и даже больше потому что прочитала в юности роман в котором героиня именно так и поступила и ее за это искренне любили всю ее жизнь, и она решила сделать так же. У нее у самой было два сына но оба в то время жили отдельно от родителей. Младший Пьер на юге Франции на самой испанской границе у родителей мадам Матисс, а старший Жан у родителей мсье Матисса на севере Франции на бельгийской границе.

Матиссу было свойственно необычайно сильное мужское обаяние и с ним всегда бывало удивительно приятно общаться особенно если вы долго его не видели. При первой встрече не так потом сильнее. И это его мужское обаяние никуда не девалось все то время пока вы были с ним рядом. Только в этой его мужественности маловато было жизни. А вот мадам Матисс совсем другое дело, в ней жизни было хоть отбавляй так что хватало на всех ее знакомых.
У Матисса в то время были маленький Сезанн и маленький Гоген и он уверял что ему нужны оба. Сезанн был куплен на приданое жены, Гоген на колечко с бриллиантом единственным бриллиантом который был у нее за всю ее жизнь. И они были совершенно счастливы потому что обе картины были ему нужны. Сезанн был купальщицы и тент, Гоген голова мальчика. Потом когда Матисс стал очень богатый человек, он продолжал скупать картины. Он говорил что разбирается в картинах он им доверяет а ни в чем другом не разбирается. И вот для собственного удовольствия и самое лучшее что только можно оставить детям в наследство он скупал Сезаннов. Пикассо тоже стал скупать картины позже когда он тоже стал богат только это были его собственные картины. Он тоже верил в картины и он тоже хочет оставить сыну самое лучшее в мире наследство так что он оставляет себе и скупает свои собственные.

Матиссам пришлось пережить тяжелые времена. Матисс приехал в Париж совсем молодым человеком изучать фармакопею. У его родителей была небольшая торговля хлебом на севере Франции. Он заинтересовался живописью, стал копировать Пуссенов в Лувре и стал художником безо всякого ведома и согласия родителей которые тем не менее продолжали ежемесячно высылать ему все ту же небольшую сумму как в студенческие времена. В это же время у него родилась дочь и жизнь от этого легче не стала. Поначалу он даже имел некоторый успех. Женился. Под влиянием полотен Пуссена и Шардена он писал натюрморты которые пользовались большим успехом в салоне Шан-де-Мар[18], одном из двух больших весенних салонов. А потом он подпал под влияние Сезанна, а потом под влияние негритянской скульптуры. Из всего этого и сложился Матисс периода я Femme аи Chapeau. В тот год когда весенний салон принес ему настолько ощутимый успех он всю зиму писал очень большое полотно женщину накрывающую стол а на столе роскошное блюдо с фруктами. На этих фруктах семья Матиссов чуть не разорилась, фрукты были тогда в Париже очень дорогие, даже самые обыкновенные, что уж говорить о том насколько дороже были фрукты настолько необыкновенные а их должно было хватить на все то время пока не будет закончена картина а на картину судя по всему нужно было очень много времени. Чтобы они как можно дольше не испортились комнату выстужали как только могли, что в Париже при тамошних зимах да еще под крышей было не слишком трудно и Матиссу приходилось работать в пальто и перчатках и работал он всю зиму напролет. Наконец она была закончена и отправлена в тот самый салон где год назад Матисс имел такой успех а там ее взяли и не приняли. И для Матисса настали по-настоящему черные дни, дочь у него совсем разболелась, плюс собственные отчаянные творческие метания, а выставлять свои картины он отныне лишился всякой возможности. Он перестал писать дома и перебрался в студию. Так выходило дешевле. Каждое утро он писал, днем занимался скульптурой, ближе к вечеру делал этюды с обнаженной натуры а по вечерам играл на скрипке. Времена были беспросветные и он был в полном отчаянии. Его жена открыла маленький шляпный магазинчик и они кое-как сводили концы с концами. Обоих сыновей отправили в деревню к его и к ее родителям там они и остались. Единственным утешением были часы проведенные в студии где он работал и где вокруг него начала понемногу собираться группа молодых людей откровенно подпавших под его влияние. Самым известным из них в те времена был Манген, сейчас лучше прочих знают Дерена. Дерен был тогда совсем молодым человеком, Матисса он буквально боготворил, он даже ездил с ними в деревню в Кольюр близ Перпиньяна, и очень им всем помогал. Он начал писать пейзажи и оттенял деревья красным контуром и у него было совершенно особенное ни на кого не похожее чувство пространства которое впервые проявилось в пейзаже с телегой едущей по дороге а дорога обсажена деревьями оттененными красным контуром. Его картины постепенно набирали вес среди независимых.

Матисс работал каждый день и каждый день и каждый день и работал он ужасно много. Однажды к нему пришел Воллар. Матисс любил рассказывать эту историю. Мне часто доводилось слышать как он ее рассказывает. Воллар пришел и сказал что хочет взглянуть на ту большую картину которую не приняли. Матисс показал. А тот даже и смотреть не стал. А говорил вместо этого с мадам Матисс и в основном про кулинарию, он любил готовить и поесть тоже любил как то и должно всякому французу и она тоже. Матисс и мадам Матисс оба начали нервничать хотя она этого и не показывала. А вот эта дверь, вдруг ни с того ни с сего спросил у Матисса Воллар и спросил очень заинтересованным тоном, она куда ведет во двор или в парадное. Во двор, сказал Матисс. Ага, сказал Воллар. И почти сразу после этого ушел.
Чета Матиссов потом несколько дней обсуждала был ли в этом вопросе Воллара некий скрытый смысл или он так спросил из праздного любопытства. Воллар никогда не отличался праздным любопытством, ему всегда непременно нужно было знать что все на свете обо всем на

свете думают потому что именно так он вырабатывал собственную точку зрения. Все об этом знали вот потому-то Матиссы и задавали друг другу и всем своим знакомым один и тот же вопрос, почему он тогда спросил про эту злосчастную дверь. Но как бы то ни было меньше чем через год он купил у них картину почти что даром но все-таки он ее купил, и спрятал ее в каких-то своих закромах и никто ее не видел, и на этом все дело и кончилось.

С тех пор дела у Матисса шли кое-как и он стал очень раздражителен и замкнут. Потом настало время осеннего салона и его пригласили принять участие и он отослал La Femtne аи Chapeau и ее приняли. Картину осмеяли и соскребали с нее краску а потом ее продали.
Матиссу было в это время примерно лет тридцать пять, и он был в глубокой депрессии. Он пошел в салон в день открытия и слышал что там говорили о его картине и видел что там с ней пытались сделать и больше он туда не ходил. Жена ходила одна. А он сидел дома и упивался своим горем. Это если верить мадам Матисс.

Потом пришла записка от секретаря салона с известием что к картине прицениваются и что предложили четыреста франков. Матисс как раз писал мадам Матисс в костюме цыганки и с гитарой. За этой гитарой тоже числилась своя история. Мадам Матисс очень любила ее рассказывать. Дел у нее было по горло а в перерывах она позировала а она человек здоровый и ей хотелось спать. В один прекрасный день она позировала, он писал, она начала клевать носом и всякий раз как она клевала носом гитара начинала дребезжать. Перестань, сказал Матисс, проснись. Она проснулась, он писал, она клюнула носом и гитара задребезжала. Перестань, сказал Матисс, проснись. Она проснулась а потом через некоторое время опять стала клевать носом и гитара задребезжала пуще прежнего. Матисс в ярости выхватил у нее гитару и разбил ее. А дела у нас, горестно продолжала мадам Матисс, были тогда совсем никакие и нам пришлось отдавать гитару в починку чтобы он смог закончить картину. Вот эту самую склеенную гитару она и держала в руках и позировала когда пришла записка от секретаря салона. Матисс ликовал, ясное дело надо соглашаться, сказал Матисс. Ну уж нет, сказала мадам Матисс, если этих людей (ces gens) картина заинтересовала настолько что они стали к ней прицениваться значит она их в достаточной мере заинтересовала чтобы они смогли заплатить твою начальную цену, и она добавила еще, а на разницу как раз бы купили зимние вещи для Марго. Матисс заколебался но в конце концов она его уломала и они отправили записку что он хочет свою цену. Ответа не последовало и Матисс просто места себе не находил и все время ее попрекал а потом день или два спустя когда мадам Матисс опять позировала с гитарой а Матисс писал, Марго принесла им маленькую голубую телеграмму. Матисс распечатал ее и скривил гримасу. Мадам Матисс очень испугалась, она думала что случилось самое худшее. Гитара упала на пол. Они ее купили, сказал он. А почему тогда ты корчишь такие страшные фимасы и ты меня напугал и гитара наверное тоже разбилась, сказала она. Это я тебе подмигивал, сказал он, чтобы ты поняла, потому что у меня от волнения перехватило дух и я не мог произнести ни звука.

Вот так и вышло, с торжественным видом заканчивала свой рассказ мадам Матисс, что это все я, и я была права что настояла на исходной цене, и конечно мадмуазель Гертруда, которая настояла на том чтобы ее купить, и мы с ней здорово все это устроили.

Дружба с Матиссами крепла не по дням а по часам. Матисс в ту пору как раз работал над своей первой большой декоративной композицией, La Bonheur de Vivre. Он делал к ней маленькие и побольше и совсем большие этюды. Именно в этой картине Матисс впервые отчетливо воплотил свое намерение исказить пропорции человеческого тела чтобы гармонизировать простые смешанные с одним только белым цвета и усилить звучание и смысл каждого цвета. Он использовал искажение пропорций так же как в музыке используют диссонанс или уксус или лимон в кулинарии или яичную скорлупу для осветления кофе. Сравнения у меня всегда попахивают кухней но это потому что я люблю поесть и готовить и

вообще кое-что в этом понимаю. По крайней мере идея у него была именно такая. Сезанн пришел к свойственной ему незавершенности и к искажению натуры по необходимости, Матисс это сделал намеренно.
Понемногу на рю де Флёрюс начали приходить люди чтобы посмотреть Матиссов и Сезаннов, Матисс постоянно кого-нибудь приводил, и вообще все кого-нибудь непременно с собой приводили, и они шли сплошным потоком и это стало действовать на нервы, вот так и начались субботние вечера. Примерно в то же самое время Гертруда Стайн пристрастилась писать по ночам. Раньше одиннадцати часов она никак не могла быть уверена что кто-нибудь вот-вот не постучит в дверь студии. В то время она как раз обдумывала свою большую книгу, Становление американцев, она сражалась с предложениями, с длинными предложениями которые нужно было ни разу не оступившись довести до финальной точки. Именно предложения не только и не столько слова сколько предложения и еще раз предложения всю жизнь были неизменной страстью Гертруды Стайн. Вот она и взяла себе за правило и даже война не смогла ей в этом помешать, война которая разрушила столько всяких привычек, она взяла себе за правило садиться за работу в одиннадцать часов вечера и работать пока не рассветет. Она говорит что всегда старалась остановиться чуть только забрезжит чтобы птицы еще не успели разойтись потому что иначе все равно как следует не уснешь. В те дни за высокими стенами стояло множество деревьев и везде жили птицы, теперь их стало меньше. Но зачастую рассвет и птицы захватывали ее врасплох и тогда она выходила во двор и стояла там пытаясь привыкнуть к гвалту а потом уже отправлялась спать. В то время она имела обыкновение спать до полудня и когда во дворе выбивали ковры, а в те времена все именно так и делали, даже ее собственные домашние, это ее бесило сильнее всего.
Вот так и начались субботние вечера.

Гертруда Стайн и ее брат часто ходили в гости к Матиссам а Матиссы бывали у них что ни день. Иногда мадам Матисс кормила их обедом, чаще всего по той простой причине что какой-нибудь родственник прислал им в подарок зайца. Тушеный заяц по-перпиньянски в исполнении мадам Матисс это было нечто из ряда вон. И вино у них тоже было превосходное, немного тяжеловатое, но лучше не бывает. Еще было что-то вроде мадеры называлось Ронсьо тоже очень хорошее. Майоль, скульптор, был родом из тех же самых место что и мадам Матисс и однажды много лет спустя я встретила его у Джо Дэвидсона, и он рассказал мне об этих винах. В тот раз он рассказал мне как будучи студентом он умудрялся жить и очень неплохо жить в Париже на пятьдесят франков в месяц. По правде говоря, сказал он, родители каждую неделю присылали мне домашнего хлеба а когда я сам выбирался домой то привозил с собой обратно в Париж вина как раз чтобы хватило на год и грязное белье тоже каждый месяц отсылал домой.

Дерен был на одном из тогдашних в самом начале обедов. Они с Гертрудой Стайн резко разошлись во мнениях. Спорили они о философии, и он свои идеи черпал в основном из французского перевода второй части Фауста, который он прочел пока служил в армии. Дружить они никогда не дружили. Гертруда Стайн никогда не интересовалась его творчеством. У него было чувство пространства но с ее точки зрения в его картинах не было ни жизни ни глубины ни основательности. После того случая они редко виделись. Дерен в то время постоянно бывал у Матиссов и мадам Матисс из всех друзей дома привечала его больше всех.

Примерно в это же самое время брат Гертруды Стайн однажды по чистой случайности наткнулся на картинную галерею Саго, бывшего клоуна, чуть выше по рю Лаффит. Там он, брат Гертруды Стайн, обнаружил полотна двух молодых испанцев, об одном все уже давно с тех пор успели забыть даже как его звали, а второй был Пикассо. Оба его заинтересовали и он купил акварель того про которого теперь забыли, сценку в кафе. Тот же Саго направил его в маленький мебельный магазин где Пикассо тоже выставил несколько своих картин. Брат Гертруды Стайн

заинтересовался и хотел одну из них купить однако цену ему назвали очень высокую почти такую же как за Сезанна. Он вернулся к Саго и обо всем тому рассказал. Саго рассмеялся. Он сказал, вы не беспокойтесь, зайдите ко мне через несколько дней и я вам достану его картину причем большую. Через несколько дней у него и в самом деле оказалась большая картину и очень задешево. Когда Гертруда Стайн и Пикассо говорят о тех временах они иногда спорят как оно было на самом деле но в данном случае как мне кажется разногласий насчет цены между ними нет за нее просили сто пятьдесят франков. Эту картину сейчас знают все обнаженная девочка с корзиной красных цветов[19].

Гертруде Стайн картина не понравилась, в том как были написаны ступни и ноги ей виделось что-то жуткое, что пугало и отталкивало ее. Они с братом чуть не поссорились из-за этой картины. Ему картина нравилась а она даже видеть ее в доме не хотела. Саго поймавший обрывок этого спора сказал, да в чем проблема если вам не нравятся ступни и ноги давайте ее гильотинируем и все дела и оставим одну голову. Нет не пойдет, согласились все, но так ничего и не решили.

Гертруда Стайн и ее брат никак не хотели друг с другом соглашаться и были друг на друга очень злы. В конце концов они решили что раз уж он, брат, без этой картины жить не может ладно они ее купят, вот так на рю де Флёрюс и появился первый Пикассо.

Где-то примерно в это же самое время на рю де Флёрюс снял студию Реймонд Дункан, брат Айседоры[20]. Реймонд только что вернулся из своей первой поездки в Грецию и привез оттуда девушку-гречанку и греческую одежду. Реймонд еще по Сан-Франциско был знаком со старшим братом Гертруды Стайн и с его женой. В то время Реймонд был импресарио у Эммы Невада с которой тогда выступал Пабло Касальс, виолончелист, тогда еще совсем никому не известный. Семейство Дункан тогда сходило с ума по Омару Хайяму, в греков они тогда еще играть не начали. Потом у них было итальянское Возрождение, но вот теперь Реймонд стал совершенным греком а это само собой предполагало подругу-гречанку. Айседора потеряла к нему всяческий интерес, потому что в девушке на ее взгляд было слишком мало древнегреческого. Во всяком случае денег у Реймонда не было тогда совершенно а жена была enceinte[21]. Гертруда Стайн давала ему уголь и подарила стул для Пенелопы, остальные сидели на чемоданах. У них был еще один друг который им помогал, Кэтлин Брюс, очень красивая и весьма атлетически сложенная молодая англичанка, которая считала себя скульптором, она потом вышла замуж за Скотта, покорителя Южного полюса, и стала его вдовой. У нее в то время тоже особых денег не водилось а потому она каждый вечер приносила Пенелопе половину своего обеда. В конце концов Пенелопа родила-таки ребенка и назвали его Реймондом потому что когда брат Гертруды Стайн на пару с Реймондом Дунканом отправились выправлять свидетельство о рождении об имени они как раз и не подумали. Теперь его против его собственной воли обозвали Меналкасом но может статься ему будет приятно узнать что формально он все равно остается Реймондом. Впрочем это уже совсем другая история.

Кэтлин Брюс была скульптор и училась лепить детскую натуру и ей захотелось сделать фигуру племянника Гертруды Стайн. Гертруда Стайн с племянником пришли в мастерскую Кэтлин Брюс. Там в один прекрасный день они познакомились с А.П. Роше. Таких как Роше в Париже всегда пруд пруди. Он был чрезвычайно искренний, чрезвычайно благородный, преданный, чрезвычайно надежный и чрезвычайно восторженный человек который всех со всеми знакомил. Он знал всех на свете, причем он действительно их всех знал и мог познакомить кого угодно с кем угодно. Он хотел стать писателем. Он был высокий и рыжий и никогда не говорил ничего кроме прекрасно прекрасно великолепно и жил с мамой и бабушкой. Он много чего в жизни успел, он лазал по австрийским горам с австрияками, он ездил в Германию с немцами а в Венгрию ездил с венграми а в Англию с англичанами. В Россию он

тоже ездил но русских ему хватало и в Париже. Как говаривал о нем Пикассо, Роше всем хорош вот только он не человек а перевод человека.

Позже он часто бывал на 27 рю де Флёрюс со всем своим интернационалом и Гертруде Стайн он был вполне симпатичен. Она говорила про него он такой надежный, его может сто лет как не видали и еще бы столько не видать но все-таки немного греет что где-то есть Роше и на него всегда можно положиться. Он подарил ей как-то раз совершенно восхитительное чувство давным-давно когда их знакомство едва началось. Три жизни, первая книга Гертруды Стайн, тогда как раз продвигалась к концу и на Роше который читал по-английски она произвела очень сильное впечатление. Однажды Гертруда Стайн что-то такое про себя говорила и Роше сказал прекрасно прекрасно просто великолепно это очень важно для вашей биографии. Она была ужасно растрогана, она впервые в жизни поняла что когда-нибудь у нее и впрямь будет биография. И честное слово пусть даже она не видела его уже сто лет где-то на свете есть Роше и на него всегда можно положиться.
Но вернемся в мастерскую Кэтлин Брюс к Роше. Они поговорили о том о сем и Гертруда Стайн вскользь упомянула о том что вот только что купили у Саго картину одного молодого испанца по фамилии Пикассо. Прекрасно прекрасно просто великолепно, сказал Роше, весьма занятный молодой человек, я его знаю. Вы это серьезно, спросила Гертруда Стайн, настолько что могли бы кого-нибудь к нему привести. Ну конечно, сказал Роше. Прекрасно, сказала Гертруда Стайн, знаете мой брат очень хочет с ним познакомиться. И они прямо там и тогда обо всем договорились и вскоре после этого Роше и брат Гертруды Стайн сходили к Пикассо.

Прошло совсем немного времени и Пикассо уже взялся за портрет Гертруды Стайн, сам портрет теперь широко известен, но как так оно получилось никто уже точно не помнит. Я часто слышала как Пикассо и Гертруда Стайн говорят об этом но ни он ни она точно не помнит. Они помнят как Пикассо в первый раз обедал на рю де Флёрюс и как Гертруда Стайн в первый раз позировала ему на рю Равиньян но в промежутке пустота.

Как оно так вышло они не знают. Пикассо никто не позировал с тех пор как ему было шестнадцать, а тогда ему было уже двадцать четыре и Гертруде Стайн никогда даже в голову не приходило заказать свой портрет, и они оба даже ни малейшего понятия не имеют как оно так получилось. Однако получилось и она позировала ему и высидела девяносто сеансов и за это время много всякого случилось. Однако вернемся ко всем тем вещам которые случались в первый раз.

Пикассо с Фернандой пришли на обед, Пикассо в те времена был как говорила моя давняя и добрая школьная подруга Нелли Джекот, красавец мужчина жаль что на углу ботинки чистит. Он был худ темноволос, весь одни огромные омуты-глаза и резкий но не грубый. За обедом он сидел рядом с Гертрудой Стайн и она взяла кусок хлеба. Отдайте, сказал Пикассо, резким жестом выхватив у нее кусок, отдайте это мой хлеб. Она рассмеялась и он смешался. Это было началом их близости.

В тот вечер брат Гертруды Стайн доставал японские гравюры и показывал их Пикассо папку за папкой, брату Гертруды Стайн очень нравились японские гравюры. Пикассо послушно и с серьезной миной рассматривал гравюру за гравюрой и выслушивал пояснения. И вполшепота сказал Гертруде Стайн, очень милый человек ваш брат, вот только точь-в-точь как все американцы, как Хевиленд, обожает показывать японские гравюры. Moi j'aime pas ca, а я их не люблю. Вот я и говорю что Гертруда Стайн и Пикассо поняли друг друга с полуслова.
Потом был первый сеанс в мастерской Пикассо. Его студию я уже описывала. В те времена беспорядка там было еще больше, больше всяческих пришли-ушли, больше жару в докрасна раскаленной печке, больше перерывов на стряпню и просто перерывов. Там было огромное сломанное кресло в котором и позировала Гертруда Стайн. Там была кушетка на которой все

сидели и спали. Там был крохотный кухонный стульчик на котором сидел за работой Пикассо, был большой мольберт и очень много огромных холстов. Это было ближе к концу периода арлекинов, самый расцвет, когда полотна были огромными, фигуры тоже, и группы.

Там был маленький фокстерьер и с ним какие-то проблемы и его вечно водили к ветеринару. Не бывает французов и француженок настолько бедных или безалаберных или прижимистых чтобы они не могли себе позволить сводить и не водили бы постоянно своих мосек к врачам собачьим.

Фернанда, как обычно, была очень большая, и очень красивая, и очень милая. Она предложила почитать вслух Лафонтеновы басни чтобы Гертруде Стайн не было скучно пока Гертруда Стайн позирует. Она приняла позу, Пикассо уселся весь такой сосредоточенный на своем стульчике очень близко к холсту и на крошечной палитре монотонного серо-коричневого колера принялся смешивать очередной серо-коричневый оттенок и сеанс начался. Это был первый из не то восьмидесяти не то девяноста с чем-то сеансов.
Ближе к вечеру два брата Гертруды Стайн и жена брата и Эндрю Грин зашли посмотреть как идут дела. Набросок был настолько хорош что Эндрю Грин все упрашивал и упрашивал Пикассо пусть останется как есть. Но Пикассо покачал головой и сказал, поп[22].

Конечно очень жаль но в те времена никому даже и в голову не пришло сфотографировать картину в ее начальном варианте а из тех кто ее тогда видел никто конечно же не помнит ее лучше самого Пикассо или Гертруды Стайн.

Эндрю Грин, никто из них и понятия не имел как они все оказались знакомы с Эндрю Грином, внучатым племянником другого Эндрю Грина, известного как отец Большого Нью-Йорка. Он родился и вырос в Чикаго но был при этом типичный длинный тощий англичанин нового поколения, белокурый и мягкий. У него была потрясающая память и он мог прочитать наизусть весь Потерянный Рай Мильтона от корки до корки и все те переводы из китайской поэзии которые так нравились Гертруде Стайн. Он успел побывать в Китае а потом и вовсе перебрался на тихоокеанские острова и жил там до тех пор пока его двоюродный дед большой любитель Мильтонова Потерянного Рая не оставил ему в наследство весьма приличного состояния. У него была страсть к восточным тканям. Он сам говорил что просто обожает когда в центре пусто а по краю сплошной орнамент. Картины он любил те которые в музеях а современных терпеть не мог. Однажды когда в отсутствие хозяев он целый месяц прожил на рю де Флёрюс, он страшно действовал Элен на нервы потому что он требовал чтобы постельное белье ему меняли каждый день а все картины занавесил кашемировыми шалями. Он говорил что картины они конечно очень успокаивают что правда то правда но он терпеть не может когда его успокаивают. Он говорил что после месяца проведенного на де Флёрюс он конечно не проникся любовью к новой живописи но самое страшное в том что не уверовав в новую живопись он совершенно разочаровался в живописи старой и за всю свою дальнейшую жизнь так и не смог себя ни разу заставить зайти в музей или хотя бы взглянуть на какую-нибудь картину. Красота Фернанды его буквально ошеломила. Это было как наваждение. Я бы конечно, заявил он Гертруде Стайн, если бы я только умел говорить по-французски, я бы непременно уложил ее в постель и увел ее у этого коротышки Пикассо. А что в постели вы с ней поговорить хотели, рассмеялась Гертруда Стайн. Он уехал еще до того как я появилась в Париже и вернулся восемнадцать лет спустя и оказался очень скучным.

Год выдался сравнительно спокойный. Матиссы провели всю зиму на юге Франции, на самом берегу Средиземного моря в Кольюре близ Перпиньяна где жили родители мадам Матисс. Семейство Реймонда Дункана исчезло предварительно пополнив ряды за счет Пенелопиной сестры какой-то мелкой актрисы которая одевалась ну совсем не как древняя гречанка, она изо всех сил старалась сойти за парижаночку хотя у нее это и не слишком хорошо получалось.

Вместе с ней явился могучий черноволосый кузен тоже грек. Он зашел познакомиться с Гертрудой Стайн и заявил ей, я грек, а это значит что вкус у меня безупречный и все эти ваши картины совершенная дрянь. Вскоре после этого Реймонд, его жена с дочкой и свояченица с кузеном исчезли со двора дома номер 27 по рю де Флёрюс и им на смену пришла германская леди.

Дяди и крестные у германской леди были сплошь немецкие фельдмаршалы а брат у нее был капитаном немецкого военно-морского флота. Мать у нее была англичанка а сама она играла на арфе при дворе баварского короля. Она была очень забавная и друзья у нее тоже бывали довольно странные, как англичане так и французы. Она была скульптор и сделала с малютки Роже, сына консьержки, скульптуру в типично немецком духе. Она сделала три головы, одна смеялась, одна плакала и еще одна была с высунутым языком, все три на одной подставке. Эту свою скульптуру она продала королевскому музею в Потсдаме. Во время войны консьержка часто плакала как только вспоминала что ее бедный Роже, каменный, стоит себе в потсдамском музее. Она выдумывала одежду которую можно было носить наизнанку и разнимать на части и делать длиннее или короче и всем ее показывала и была этим очень горда. Живописи ее обучал один совершенно бандитской внешности француз вид у которого был точь-в-точь как у папаши Гекльберри Финна на картинке. Она говорила что наняла его из милости, когда-то в юности он получил в салоне золотую медаль но на этом его успехи и кончились. Еще она говорила что никогда не нанимает прислугу из низшего сословия. Она говорила что опустившиеся женщины из высших сословий куда приятней в обращении и расторопней и на нее постоянно шила или позировала ей какая-нибудь офицерская или чиновничья вдова. Какое-то время у нее была австрийская горничная которая пекла совершенно восхитительные австрийские пирожные но продержалась она недолго. Короче говоря она была весьма забавная особа и они с Гертрудой Стайн имели обыкновение беседовать во дворе. Она всегда интересовалась что Гертруда Стайн думает по поводу всех этих людей которые приходили к ней в дом. И еще она хотела знать каким образом Гертруда Стайн пришла к подобным умозаключениям, посредством дедукции, наблюдения, творческого воображения или же анализа. Она была очень забавная а потом и она исчезла и все о ней и думать забыли пока не началась война и тогда все начали гадать а не было ли чего подозрительного в образе жизни этой германской леди в Париже.

Практически каждый день после обеда Гертруда Стайн являлась на Монпарнас, позировала а потом шла пешком вниз по склону холма обыкновенно бродила по Парижу пока не добиралась до рю де Флёрюс. Тогда у нее и сложилась эта привычка бродить по Парижу, теперь она ходит с собакой, раньше одна. По вечерам в субботу Пикассо и Фернанда провожали ее домой и оставались к обеду а потом были субботние вечера.

Во время этих долгих сеансов и столь же долгих прогулок Гертруда Стайн уходила в себя и сочиняла предложения. Она тогда как раз дошла до середины повести про негров Меланкта Герберт[23], это вторая история в Трех жизнях и многие из тех мучительных сцен которые она вплела в жизнь Меланкты на самом деле она подсмотрела по дороге вниз с холма на обратном пути с рю Равиньян.

Примерно в это же самое время началось венгерское нашествие на рю де Флёрюс. И еще заходили американцы много малознакомых американцев, Пикассо непривычный к строгим нравам в которых были воспитаны эти юноши и девушки говорил про них, ils sont pas des hommes, ils sont pas des femmes, ils sont des americains. Они не мужчины, они не женщины, они американцы. Одно время бывала некая выпускница Брин Мор[24], жена известного портретиста, очень высокая и красивая женщина и она как-то раз ударилась головой и с тех пор выражение лица у нее было несколько отсутствующее. Вот она ему нравилась и иначе как Императрицей он ее не называл. Был еще особый тип американских студентов-гуманитариев, который особенно

его раздражал, он так обычно про них говорил, нет этот человек Америки не прославит. И еще была весьма показательная реакция когда он впервые увидел фотографию небоскреба. Господи боже, сказал он, вы только представьте того бедолагу у которого студия вот тут в мансарде он же умрет от ревности пока его любимая будет подниматься к нему по всем этим бесконечным лестницам.

В это самое время коллекция пополнилась Морисом Дени, Тулуз-Лотреком и множеством больших Пикассо. И в то же самое время случилось знакомство с Валлотонами которое потом переросло в дружбу.

Воллар когда его однажды спросили о картине одного художника ответил, oh ca c'est un Cezanne pour les pauvres[25], это Сезанн для бедных коллекционеров. Ну а Валлотон в таком случае был Мане для совсем безденежных. В его большой Обнаженной были вся резкость, вся стылость и ровным счетом ничего от совершенства Олимпии Мане а в его портретах была сухость Давида и не было его элегантности. И в довершение всех несчастий он имел неосторожность жениться на сестре весьма влиятельного торговца живописью. С женой он был счастлив безмерно она и в самом деле была очень обаятельная женщина но в нагрузку были обязательные еженедельные семейные обеды и откровенная грубость пасынков. Он был человеком тонкого душевного склада, Валлотон, умница и честолюбец вот только из-за того что в родственниках у него оказался торговец картинами главным его свойством стало чувство творческого бессилия. Однако в то время его картины были весьма небезынтересны. Он просил Гертруду Стайн позировать ему. На следующий год она так и сделала. Ей начали нравиться сеансы у художников, эти долгие безмолвные часы и затем такая же долгая прогулка по темным улицам делали ту сосредоточенность с которой она билась над своими предложениями еще интенсивней. Предложения о которых французский критик Марель Брион написал, точностью, аскетизмом, отсутствием светотени, отказом от игры с подсознанием Гертруда Стайн постигает уравновешенности более всего сходной с уравновешенностью музыкальной фуги Баха.

Она часто описывала то странное чувство которое возникало у нее от манеры в которой работал Валлотон. Он в то время в отличие от большинства художников уже не был молод, он стал довольно широко известен после Парижской выставки 1900 года. Когда он писал портрет он начинал с наброска пастелью а потом планомерно записывал холст сверху донизу. Гертруда Стайн говорила что это вроде как опустить штору только движется она со скоростью швейцарских ледников. Медленно-медленно он опускал свою штору и когда доходил до самого низа, портрет был готов. Вся операция занимала около двух недель а потом он дарил портрет вам. Только сперва выставлял его на осеннем салоне где он непременно пользовался успехом и таким образом все оставались довольны.
По меньшей мере раз в неделю все ходили в цирк Медрано и как правило ходили вместе. Тамошние клоуны уже начали одеваться в несоразмерно большие вещи вместо привычного классического костюма и этот их сценический костюм который позже с появлением Чарли Чаплина приобрел такую широкую известность безмерно восхищал Пикассо и его монмартрских друзей. Еще там были английские наездники и их костюмы задавали моду всему Монмартру. Не так давно кто-то рассуждал о том как хорошо одеваются нынешние художники и какая жалость что они тратят деньги именно так Пикассо рассмеялся. Я больше чем уверен, сказал он, что за свои модные тряпки, за свои шикарные костюмы они платят куда меньше чем мы в свое время за наши, из простой и грубой ткани. Вы представить себе не можете как трудно было в те времена достать настоящий английский твид или хотя бы французскую подделку которая бы выглядела достаточно грубо и неряшливо, и как это было дорого. И честное слово художники в те времена так или иначе тратили огромное количество денег они тратили все что попадало к ним в руки потому что в те счастливые времена можно было годами жить в долг и не

платить ни за краски ни за холсты ни за квартиру ни за еду в ресторанах да и вообще почти ни за что не нужно было платить в срок вот только за уголь и за всяческую роскошь.

0

5

Я сама из Калифорнии и согласна всей душой.
Короче говоря они сели в поезд и поехали в Калифорнию. Из этого путешествия Гертруда Стайн помнит только какие у них с сестрой были большие красивые австрийские фетровые шляпки в каждой по красивому страусиному перу и как где-то по дороге сестра высунулась из окна и шляпку сдуло ветром. Отец дал сигнал, остановил поезд и, приведя в изумление и трепет прочих пассажиров и проводника подобрал шляпку. Еще она помнит только какую чудесную корзину с едой им дали с собой в дорогу балтиморские тетушки и какая чудесная там была индейка. И как потом когда еды там поубавилось они на каждой станции что-нибудь докупали и как это было весело. И еще как один раз посреди пустыни они видели краснокожих индейцев а еще один раз тоже в пустыне их угостили какими-то странными на вкус персиками.
Приехав в Калифорнию они пошли в апельсиновую рощу но апельсинов она не помнит зато помнит как собирали в отцовские коробки из-под сигар маленькие такие лаймы совершенно замечательные.

Мало-помалу они добрались до Сан-Франциско и поселились в Окленде. Там ей запомнились эвкалипты они казались ей такими огромными и тонкоствольными и дикими и куча всякого зверья. Но она все это и не только это, а всю тогдашнюю сугубо телесную жизнь уже успела описать в истории семейства Хёрсленд в Становлении американцев. А вот о чем сейчас действительно имеет смысл рассказать так это об ее образовании.

В свое время отец вывез их всех в Европу под тем предлогом что дети там смогут пользоваться преимуществами европейского образования и вот теперь он требовал от них чтобы они забыли и французский и немецкий и чтобы говорили на самом что ни на есть чистейшем американском языке. Гертруда Стайн уже успела кое-как освоить немецкий а потом французский но читать не умела пока не начала читать по-английски. Она сама говорит что видеть ей всегда было важнее чем слышать вот так и получилось впрочем как всегда что единственным языком для нее стал английский.

Тогда же в ней пробудилась страсть к книгам. Она читала любое печатное слово какое только попадалось ей на глаза а на глаза ей много чего попадалось. В доме было несколько приблудившихся невесть откуда романов, была какая-то путевая проза, мамины подарочные в роскошных переплетах Вордсворт Скотт и другие поэты, Беньянов[33] Путь Паломника, комментированное собрание сочинений Шекспира, Берне, протоколы Конгресса энциклопедии и так далее. Она все это перечитала и не по одному разу. Они с братьями начали покупать книги. Еще была местная бесплатная библиотека а потом в Сан-Франциско коммерческая и техническая библиотеки а в них прекрасное собрание литературы восемнадцатого и девятнадцатого веков. С семи лет когда она залпом проглотила Шекспира и до четырнадцати когда прочитала Клариссу Харлоу[34], Филдинга, Смоллета и прочих и начала беспокоиться что вот еще пару лет и она все прочитает и ничего нечитанного не останется и читать будет нечего, она все время так и жила один на один с английским языком. Она перечитала жуткое количество книг по истории, она часто смеется и говорит что она одна из тех немногочисленных людей ее поколения кто от корки до корки прочел Карлайлова Фридриха Великого[35] и Конституционную

историю Англии Леки[36] не говоря уже о Чарльзе Грандисоне[37] и длиннющих стихотворениях Вордс-ворта[38]. Короче говоря она читала непрерывно и сейчас читает. Она читает все что попало и даже сейчас терпеть не может когда ей мешают и самое главное сколько бы раз она ни перечитывала одну и ту же книгу и какой бы дурацкой эта книга ни была никто не имеет права смеяться над книгой или говорить ей что там будет дальше. Для нее это реальный мир был есть и будет.

Театр она всегда любила не так чтобы слишком. Она говорит там все как-то слишком быстро, смесь зрительных и слуховых впечатлений откровенно мешает и чувства никак не попадают в такт. Музыкой она увлекалась только в ранней юности. Ей трудно сосредоточиться и внимание уплывает. Что конечно может показаться странным потому что столько уже всего сказано про то что ее творчество прежде всего обращено к слуховому восприятию и к подкорке. А на самом деле зрение и рациональный анализ вот что для нее действительно важно и играет самую активную роль при отборе материала.

В Калифорнии все кончилось когда Гертруде Стайн было примерно лет семнадцать. Последние несколько лет она очень страдала от одиночества и прочих мук подросткового возраста. После того как умерли сперва мать а потом и отец они с сестрой и братом уехали из Калифорнии на восточное побережье. Они перебрались в Балтимор и стали жить у родственников матери. Там чувство потерянности начало понемногу отступать. Она часто рассказывала мне как это было странно отвыкать от безнадежности и одиночества и выработавшейся за последние несколько лет привычки уходить в себя и учиться у дядюшек и тетушек радоваться жизни. Потом когда она училась в Радклифе[39] она описала этот свой опыт в своей самой первой вещи. Не то чтобы совсем самой первой. Она помнит что и раньше дважды пыталась писать. Один раз когда ей было лет восемь и она попыталась написать драму в духе Шекспира и добралась аж до сценических указаний, и придворные должны были тонко шутить. Но поскольку ни единой тонкой шутки она так и не сумела придумать на этом все и кончилось.

Вторая попытка а других она не помнит была судя по всему примерно в том же возрасте. Ученикам средних школ задали сочинение-описание. Ей помнится что описывала она закат и как солнце садится в облачную пещеру. И ее творение попало в число шести самых лучших во всей школе и решено было их переписать на красивой пергаментной бумаге. Она дважды принималась переписывать и почерк делался все хуже и пришлось в конце концов отдать кому-то переписывать. Учительница сказала что это позор. А ей насколько она помнит вовсе так не казалось.

Но вообще-то почерк у нее всегда был неудобочитаемый и часто бывает так что она сама не может разобрать и приходится мне.

Она никогда не испытывала тяги заняться изящными искусствами да у нее и не получалось. Если она за что-нибудь берется будь то сад или одежда или еще что-нибудь она никогда заранее не знает что у нее получится. Рисовать она вообще не способна. Не ощущает взаимосвязи между предметом и листом бумаги. Когда она училась на медицинском факультете, от них требовали рисовать по анатомии она делала наброски но так и не сумела понять как можно что-то нарисовать вогнутым или выпуклым. Она вспоминает что когда была совсем маленькой ее решили научить рисовать и отдали в студию. Там детям велели взять дома чашку и блюдце и нарисовать и за лучший рисунок дадут приз медальку из тисненой кожи а на следующей неделе ту же самую медаль дадут за следующий рисунок Гертруда Стайн пришла домой, рассказала братьям что ей надо и они поставили перед ней изящную чашку с блюдцем и стали по очереди объяснять как надо делать рисунок Ничего не вышло. В конце концов кто-то из братьев сам все нарисовал. Она отнесла рисунок в студию и получила кожаную медаль. А по пути домой где-то заигралась и эту кожаную медаль потеряла. На этом ее занятия рисованием и закончились.

Она говорит что если вещь тебя радует лучше не знать как она сделана. Ты должен всю жизнь заниматься чем-то одним и для полного счастья потреблять все остальное исключительно в готовом виде. Тогда и поймешь и почувствуешь гораздо больше чем те кто хотя бы отчасти знает как это делается.

Она страстный поклонник того что у французов называется metier[40] и утверждает что больше чем одним metier человек владеть не может так же как не может в совершенстве владеть больше чем одним языком. Ее metier писать книги а язык английский.
Воображение складывается из умения наблюдать и умения упорядочивать наблюдения, в тех случаях конечно когда воображение у человека есть от природы, вот чему она учила многих молодых писателей. Однажды когда Хемингуэй написал в одном своем рассказе что Гертруда Стайн всегда знает чем хорош тот или иной Сезанн, она посмотрела на него и сказала, Хемингуэй, замечания по поводу это еще не литература.

Часто молодые научившись у нее всему чему только можно научиться берутся обвинять ее в непомерной гордыне. Она говорит а что тут такого. Она прекрасно знает что в английской литературе своего времени она единственная. Она всегда это знала а теперь заявляет об этом открыто.

Ей ведомы основы основ всякого творчества а потому для всех ее друзей ее советы и ее критические замечания бесценны. Я часто слышала как Пикассо стоит ей сказать что-нибудь о его картине и проиллюстрировать сказанное примером из собственного творчества говорит ей, racontez-moi cela. To есть расскажите мне об этом. Даже и сейчас эти двое подолгу беседуют друг с другом. Они садятся у него в студии на низенькие стульчики, бок о бок, и Пикассо говорит, expliquez-moi cela[41]. И они объясняют то она ему то он ей. Они говорят обо всем, о картинах, о собаках, о смерти, о страдании. Потому что Пикассо испанец и жизнь трагична и горька и полна страданий. Часто спустившись вниз ко мне Гертруда Стайн говорит, Пабло пытался убедить меня что я несчастна так же как и он. Он уверяет что так оно и есть и что поводов предостаточно. А ты правда несчастна, спрашиваю я. Ну по-моему не слишком заметно, как тебе кажется, и смеется. Он говорит, говорит она, потому и не заметно что у меня куда больше смелости чем у него, вот только мне так не кажется, говорит она, мне так не кажется.

И вот Гертруда Стайн провела зиму в Балтиморе и от взрослого человека в ней стало чуть больше а от подростка чуть меньше и одиночества тоже чуть меньше и отправилась в Радклиф. И там ей очень понравилось.

Там была компания молодых людей из Гарварда и девушек из Радклифа и она была в этой компании и они жили очень дружно и жизнь была интересной. Один из них, молодой философ и математик который занимался исследованиями в области психологии оставил заметный след в ее жизни. Они вдвоем провели серию экспериментов в области автоматического письма а руководителем у них был Мюнстерберг. По результатам собственных экспериментов Гертруда Стайн написала статью которую опубликовали в Гарвард сайкалоджикал ревью и это была ее первая публикация. Ее очень интересно читать потому что метод письма который позже будет развит в Трех жизнях и в Становлении американцев уже дает о себе знать.

Наиболее важной фигурой в радклифский период жизни Гертруды Стайн был Уильям Джеймс. Ей нравилось так жить и она сама себе нравилась. Она была секретарем философского кружка и имела удовольствие общаться с самыми разными людьми. Ей нравилось задавать людям вопрос за вопросом был у нее такой вид спорта и отвечать на вопросы самой ей нравилось ничуть не меньше. Ей нравилось все. Но самым незабываемым впечатлением за весь радклифский период был конечно Уильям Джеймс.

Довольно странно что она в то время совсем не интересовалась творчеством Генри Джеймса который вызывает у нее теперь чувство глубочайшего восхищения и которого она со

всей определенностью считает своим предшественником, потому что он был единственный писатель девятнадцатого века плюс он был американец который предчувствовал литературный метод двадцатого века. Гертруда Стайн всегда считала Америку древнейшей страной современного мира потому что благодаря тем методам которыми велась Гражданская война и тем коммерческим начинаниям которые за войной последовали Америка именно и создала двадцатый век, а поскольку все остальные страны сейчас либо уже существуют в свойственном двадцатому веку способе жизни либо только начинают примерять его на себя, а Америка живет в нем с шестидесятых годов девятнадцатого века вот и выходит что она древнейшая страна современного мира.

Точно так же она утверждает что Генри Джеймс был первым литератором сумевшим отыскать пути к литературным методам двадцатого века. Но странное дело все то время пока она взрослела она не читала его и он ни капли ее не интересовал. Но с другой стороны она любит повторять что человека всегда влечет не к родителям а к родителям родителей. Родители стоят к тебе слишком близко, они давят на тебя и не дают побыть в одиночестве. И очень может быть что именно по этой причине Гертруда Стайн так поздно начала читать Генри Джеймса.

Уильям Джеймс ее восхищал. Его личность и как он вел занятия и как подшучивал над самим собой и над студентами. Ей нравилось все. Держите ум открытым, повторял он, а если кто-нибудь возражал, но позвольте профессор Джеймс, ведь с точки зрения объективной истины я прав. Так точно, говорил Джеймс, с кочки зрения объективной истины.
Что касается подсознания то Гертруда Стайн никогда не знала что это такое, и испытуемым для экспериментов в области автоматического письма она тоже оказалась никудышным. В психологическом семинаре который по специальному разрешению Уильяма Джеймса посещала Гертруда Стайн хотя и не успела еще к тому времени закончить колледж, один студент проводил серию экспериментов по глубинному внушению. Свой доклад о результатах проведенных исследований он начал с объяснений насчет того что один из участников эксперимента дал абсолютно нулевую реакцию что привело к резкому снижению статистических показателей и в результате полученные данные оказались невалидными он хотел чтобы ему разрешили исключить данные по этому участнику из общего подсчета. О чьих данных идет речь, спросил Джеймс. Мисс Стайн, ответил студент. Ну что ж, сказал Джеймс, если мисс Стайн дала нулевую реакцию я склоняюсь к мысли что нулевая реакция столь же естественна как и любая другая так что ни о каком исключении данных не может идти и речи.

Был чудесный весенний день, Гертруда Стайн каждый вечер ходила в оперу и днем тоже ходила в оперу и все время была страшно занята а была как раз выпускная сессия, и нужно было сдать выпускной экзамен по курсу Уильяма Джеймса. Она села перед экзаменационным листом и ничего у нее не вышло. Дорогой профессор Джеймс, написала она в верхней части листа. Мне право очень жаль но дело в том что сегодня у меня нет ровным счетом никакого настроения писать экзаменационную работу по философии, и ушла.
На следующий день она получила от Уильяма Джеймса открытку где были такие слова, Дорогая мисс Стайн, я вас прекрасно понимаю у меня самого такое нередко бывает. А ниже значилось что по итогам курса он выставил ей самую высокую отметку.

Когда Гертруда Стайн заканчивала последний курс в Радклифе, Уильям Джеймс как-то раз спросил ее что она собирается делать дальше. Она ответила что понятия не имеет. Что ж, сказал он, вам следует заняться либо философией либо психологией. Однако на философском придется корпеть над высшей математикой а у меня такое впечатление что особым интересом к ней вы никогда не отличались. Что же касается психологии то здесь необходимо медицинское образование, медицинское образование откроет перед вами все двери, как сказал мне когда-то Оливер Уэнделл Холмс[42], а теперь и я вам скажу то же самое. И к химии и к биологии Гертруда

Стайн всегда относилась с интересом так что с выбором факультета сложностей у нее не было никаких.

Никаких сложностей если не считать того что Гертруда Стайн сдала в свое время едва половину вступительных экзаменов в Радклиф, поскольку не собиралась получать ученой степени. Тем не менее после долгих трудов и изрядного количества репетиторов эта проблема была решена и Гертруда Стайн поступила на медицинский факультет университета Джонса Хопкинса.

Несколько лет спустя когда Гертруда Стайн и ее брат только-только успели познакомиться с Матиссом и Пикассо, Уильям Джеймс приехал в Париж и они договорились о встрече. Его чрезвычайно заинтересовало все то чем она тогда занималась, ее тексты и те картины о которых она ему рассказала. Он даже зашел к ней в гости специально чтобы на них взглянуть. Он посмотрел на них и ахнул, Я же вам говорил, сказал он, я всегда вам говорил что ум следует держать открытым.

Не более двух лет тому назад приключилась очень странная история. Гертруда Стайн получила письмо от одного человека из Бостона. Письмо было написано на бланке юридической фирмы из чего стало ясно что он ее сотрудник В письме он сообщал что недавно работал в Гарвардской библиотеке и узнал что библиотека Уильяма Джеймса была передана в дар Гарвардской библиотеке. Среди переданных таким образом книг был экземпляр Трех жизней который Гертруда Стайн когда-то надписала и отправила в подарок Джеймсу. А еще на полях этой книги были заметки которые очевидно сделал Джеймс когда он книгу читал. Далее этот человек написал что Гертруде Стайн должно быть весьма небезынтересны эти самые заметки и предложил, если она конечно согласится, их для нее переписать поскольку книгу он оприходовал, то есть проще говоря унес из библиотеки и присвоил. Мы очень растерялись и не знали как тут поступить. В конце концов ему отправили короткое письмо с таким текстом, Гертруда Стайн хотела бы получить копию заметок Уильяма Джеймса. В ответ этот человек прислал свою собственную рукопись и попросил Гертруду Стайн высказать о ней свое мнение. Гертруда Стайн не знала что ей делать в такой ситуации а потому ничего и не сделала.

Сдав вступительные экзамены она поселилась в Балтиморе и начала учиться на медицинском факультете. У нее была служанка по имени Лена и это именно ее история стала потом первой из историй в Трех жизнях.

Первые два курса на медицинском факультете прошли вполне. Работа была чисто лабораторная и Гертруда Стайн тут же взялась за исследовательскую работу под руководством Хлуэлиса Баркера. Она взялась за изучение системы мозговых каналов, начальный этап большого сравнительного исследования. Она была в восторге от доктора Молла, профессора анатомии, который был ее куратором. Она постоянно вспоминает как он отвечал если студент или студентка пытались в чем-то оправдываться. Он принимал задумчивый вид и говорил, да-да, точь-в-точь наша кухарка. Причина всегда найдется. Она никогда не подаст к столу горячего блюда горячим. Летом ясное дело потому что слишком жарко, зимой ясное дело потому что слишком холодно, да-да, причина всегда найдется.
Доктор Молл считал что каждый обязан выработать собственную технику. А еще он говорил, что никто никого ничему не учит, сперва у всякого студента скальпель туп, потом проходит время и скальпель становится отточенным и острым, и никто никого ничему не учил.
Эти первые два курса на медицинском факультете пришлись Гертруде Стайн по душе.

Ей всегда нравилось заводить знакомства с разными людьми и чтоб вокруг нее кипела жизнь и пусть ей было не особо интересно однако и особой скуки от того чем ей приходилось заниматься она тоже не испытывала и к тому же в Балтиморе жила целая куча очень симпатичных родственников и это ей тоже было по душе. Последние два курса на медицинском

факультете ей было скучно, просто-напросто откровенно скучно и все.

Среди студентов было много всякого интриги соперничество, и это ей тоже было бы по душе, вот только ни теоретическая ни практическая медицина ее совершенно не интересовали. Ее преподаватели по большей части прекрасно понимали что ей скучно, но поскольку на первых двух курсах она занималась наукой и создала себе некоторую репутацию, ей ставили необходимые зачеты и конец последнего курса все приближался и приближался. Как раз тогда до нее дошла очередь ассистировать при родовспоможении и как раз в это время она взяла себе на заметку негров и все те места которые потом использует во второй истории из Трех жизней, про Меланкту Герберт, первой истории с которой по-настоящему началось ее литературное новаторство.

Она сама частенько повторяет, что считает себя человеком очень инертным и если уж она за что взялась то не остановится пока не возьмется за что-нибудь другое.

С приближением выпускных экзаменов некоторые преподаватели начали на нее злиться. Светила вроде Холстеда, Ослера и иже с ними наслышанные о ее склонности к самостоятельному научному мышлению свели экзамены по медицинским дисциплинам к чистой формальности и ставили ей проходные баллы. Гертруда Стайн постоянно смеялась, и проблем от этого меньше не становилось. Они задавали ей вопросы хотя как она говорила своим друзьям, с их стороны было глупо спрашивать именно ее, когда кругом столько желающих дать правильный ответ. И все-таки время от времени ей задавали вопросы и по ее собственным словам, что тут поделаешь, ответов она не знала, а они не верили что она не знает, им казалось что она не отвечает потому что не считает своих преподавателей достойными ее ответов. Положение было безнадежное, по ее словам извиняться и объяснять им что ей настолько все это надоело, что она не в состоянии запомнить элементарнейших вещей которых даже самый тупой студент не может не знать, было никак невозможно. Один преподаватель сказал, пускай все светила науки ей потворствуют он считает что ей необходимо преподать урок и не поставил ей проходного балла и она не смогла получить степень. На факультете началось брожение. Ее ближайшая подруга Мэрион Уокер умоляла ее, она говорила, Гертруда Гертруда вспомни о борьбе женщин за свои права, а Гертруда Стайн ответила, знала бы ты что такое настоящая скука.
Преподаватель который ее завалил попросил чтобы она к нему пришла. Она пришла.

Он сказал, ничего страшного мисс Стайн не случилось вам нужно только здесь же при университете пройти летний курс и осенью вы безо всяких проблем получите искомую степень. Да ничего подобного, ответила ему Гертруда Стайн, вы даже представить себе не можете насколько я вам благодарна. Я человек настолько инертный и лишенный инициативы что если бы вы не помешали мне получить степень сейчас, я скорее всего, ну, скажем, даже если бы я и не открыла медицинскую практику, то во всяком случае наверняка занялась бы патопсихологией а вы и понятия не имеете до какой степени мне надоела патопсихология и до какой степени надоела мне вообще вся эта медицина. Преподаватель просто не нашелся что сказать ей в ответ и на этом медицинское образование Гертруды Стайн и закончилось.
Она часто повторяет что терпеть не может всяческих аномалий, они чересчур логичны. Она уверяет что норма куда более да просто она куда сложнее и интересней.

Всего несколько лет тому назад в Билиньян, где Гертруда Стайн проводила лето, приехала Мэрион Уокер, ее старая подруга. Они с Гертрудой Стайн не виделись с тех самых пор и писем друг другу тоже не писали но все так же сильно были друг к другу привязаны и так же отчаянно спорили о борьбе женщин за свои права как и в былые дни.

Не то чтобы она возражала, объясняла Гертруда Стайн Мэрион Уокер, против борьбы женщин за свои права или против вообще какой бы то ни было борьбы просто так уж вышло что

это не ее дело.

Все эти годы пока училась в Радклифе и в Джонс Хопкинс она часто уезжала на лето в Европу. Последние года два ее брат обосновался во Флоренции и как только со всей этой медициной было покончено она перебралась к нему а потом они переехали на зиму в Лондон.
Они поселились в Лондоне в меблированных комнатах и в общем жизнь там была вполне сносная. Через посредство Беренсонов[43], Бертрана Рассела и Зангвиллов[44] они обзавелись кучей новых знакомых, а еще там был Уиллард (Джосайя Флинт) который написал Бродягу меж бродяг и который знал все-все про лондонские пабы, но Гертруду Стайн все это не слишком занимало. Она стала проводить дни напролет в Британском музее читала елизаветинцев. К ней вернулась былая любовь к Шекспиру и елизаветинцам, она с головой ушла в елизаветинскую прозу и особенно в прозу Грина[45]. Она завела себе кучу маленьких блокнотов и сплошь исписала их фразами которые нравились ей так как могут нравиться чужие фразы в детстве. В свободное время она бродила по лондонским улицам и они казались ей бесконечно унылыми и мрачными. Она так никогда и не смогла избавиться от этих тягостных воспоминаний о Лондоне и ее никогда не тянуло обратно, но в тысяча девятьсот двенадцатом году она съездила туда чтобы встретиться с Джоном Лейном, издателем и там у нее пошла такая замечательная жизнь и она все время попадала в гости к таким приятным и замечательным людям что старые воспоминания ушли и теперь она от Лондона в полном восторге.

Она всегда говорила что когда она впервые приехала в Лондон там было бог знает что чистый Диккенс а Диккенс всегда ее пугал. Она сама говорит что напугать ее несложно и Лондону пополам с Диккенсом это удалось в полной мере.

Были конечно и приятные моменты, была проза Грина и еще как раз в ту пору она открыла для себя романы Энтони Троллопа, которого считает величайшим из викторианцев. Ей удалось тогда собрать все что когда-либо было им написано и некоторые книги было очень трудно достать разве только в издании Таухница и когда Роберт Коутс рассказывает как Гертруда Стайн давала почитать книги молодым литераторам речь идет именно об этой ее коллекции. Кроме того она понакупила разных мемуаров восемнадцатого века в том числе бумаги Криви[46] и Уолпола[47] и именно эти последние она одолжила Брэвигу Имбсу когда тот затеял свою казавшуюся Гертруде Стайн великолепной биографию Чаттертона[48]. Она читает книги но не дрожит над ними, ей нет дела ни до издания ни до оформления лишь бы печать была не слишком слепая хотя впрочем даже и до качества печати ей особого дела нет. А еще именно в это время она, по ее словам, перестала беспокоиться насчет того что в будущем ей нечего будет читать, она говорит мол поняла что уж она-то всегда что-нибудь как-нибудь отыщет.

Но Лондон был такой мрачный и пьяные женщины и дети и тоска и чувство заброшенности, и давно забытое ощущение подавленности вернулось к ней и вот однажды она сказала что уезжает в Америку и уехала. В Америке она прожила до конца зимы. Тем временем ее брат тоже уехал из Лондона и перебрался в Париж а вскоре и она к нему туда переехала. И сразу начала писать. И написала небольшой роман.

Забавно что об этом своем небольшом романе она совершенно забыла на годы и годы.

Она запомнила как некоторое время спустя начала писать Три жизни но этот первый прозаический опыт совершенно вылетел у нее из памяти, в разговорах со мной она никогда о нем не упоминала, даже когда мы только-только познакомились. Должно быть она почти сразу же забыла о нем. Этой весной буквально за два дня до того как мы уехали за город она пыталась отыскать какую-то часть рукописи Становления американцев которую хотела показать Бернару Фаю и наткнулась на эти две исписанные аккуратным почерком тетради на этот совершенно выпавший у нее из памяти первый роман. Она очень смутилась и не знала что с ним делать, ей

совсем не хотелось его читать. В тот вечер в гостях у нас был Луис Бромфилд[49] и она вручила ему рукопись и сказала, на, читай ты.

5. 1907-1914

Ну вот и началась парижская жизнь и все дороги ведут в Париж, мы собрались все вместе, и я могу начать рассказ о тех событиях которые видела собственными глазами.

Когда я в первый раз приехала в Париж мы с подругой остановились в маленькой гостинице на рю Нотр-Дам-де-Шан а потом моя подруга вернулась в Калифорнию а я стала бывать у Гертруды Стайн на рю де Флёрюс.

Я бывала на рю де Флёрюс каждую субботу по вечерам да и помимо суббот я нередко там бывала. Я помогала Гертруде Стайн вычитывать гранки Трех жизней а потом начала перепечатывать Становление американцев. Маленькая дурно сделанная французская портативка оказалась слишком хлипкой для такой большой книги и мы купили большую шикарную Смит-премьер которая поначалу выглядела в студии совершенно неуместной но вскоре все мы к ней привыкли и она стояла там покуда у меня не появилась американская портативка, то есть до после войны.

Как я уже говорила Фернанда была первая жена гения с которой мне пришлось сидеть. Гении приходили поговорить с Гертрудой Стайн а жены сидели со мной. Одна за другой, бесконечная из года в год череда. Я начала с Фернанды а потом были мадам Матисс и Марсель Брак и Жозетт Грис и Эва Пикассо и Бриджет Гибб и Марджори Гибб и Хэдли и Полина Хемингуэй и миссис Шервуд Андерсон и миссис Брэвиг Имбс и миссис Форд Мэдокс Форд и несть им числа, гении, почти что гении и несостоявшиеся гении, и у всех были жены, и я сидела и поддерживала разговор со всеми всеми всеми женами и позже, много времени спустя, я тоже сидела и поддерживала с ними всеми разговор. Но начала я с Фернанды.
А еще я поехала во фьезоланскую Каза Риччи вместе с Гертрудой Стайн и с ее братом. То первое проведенное с ними лето разве я могу его забыть. Мы делали вещи просто прелесть. Гертруда Стайн и я наняли во Фьезоле такси, по-моему единственное во всей округе и ехали на этом стареньком такси всю дорогу до Сиены. Гертруда Стайн с одной своей подругой как-то раз прошла весь путь пешком но дни стояли по-итальянски жаркие и я предпочла такси. Поездка вышла просто очаровательная. Потом еще мы съездили в Рим и привезли оттуда ренессансную тарелку красивую и черную. Маддалена, старая кухарка-итальянка, однажды утром поднялась к Гертруде Стайн в спальню принесла кипятку помыться. А Гертруда Стайн икала. Сеньора вы это пожалуйста бросьте, сказала Маддалена и в голосе у нее было беспокойство. Не могу, сказала между приступами икоты Гертруда Стайн. И Маддалена ушла печально качая головой. Через минуту раздался жуткий грохот. Маддалена взлетела вверх по лестнице, ой синьора, синьора, сказала она, я так расстроилась что у синьоры икота что разбила ту черную тарелку которую синьора привезла из Рима и так по дороге берегла. Тогда Гертруда Стайн стала выражаться, есть у нее такая весьма прискорбная привычка выражаться если происходит что-нибудь непредвиденное и она постоянно повторяет мне что научилась этому в ранней юности в Калифорнии, а поскольку я патриот Калифорнии сказать мне на это нечего. Она стала выражаться и икота прошла. Тогда Маддалена вся так и растаяла. А синьорина-то, сказала она, икать-то перестала. Вы не думайте что я разбила ту красивую тарелку, я просто так шум устроила а потом сказала что разбила чтобы синьорина перестала икать.

Гертруда Стайн ужасно терпелива если кто-нибудь разобьет ненароком хотя бы даже самую дорогую для нее вещь, и это мне, мне горше всего признаваться в том кто чаще всего их бьет. Это не она и не служанка и не пес, ведь в конце концов служанка до них и не дотрагивается, это я

вытираю с них пыль и иногда нечаянно роняю. Я всегда прошу ее чтобы она пообещала что разрешит мне склеить у самого лучшего мастера прежде чем скажу что именно разбилось, она всегда мне отвечает что в склеенной вещи радости не видит да нет пожалуйста пусть чинят и после этого вещь действительно чинят а потом она как-то сама по себе исчезает с глаз долой. Она любит хрупкие вещи, вещи дорогие и дешевые, какого-нибудь цыпленка из бакалейной лавки или купленного на ярмарке голубка, один как раз разбился нынче утром, и на сей раз не я его разбила, она любит их все до одной и помнит их все до одной но знает что рано или поздно все они разобьются и потому она и говорит что с ними как с книгами всегда еще найдутся. Но это для меня не утешение. Она говорит что радуется тому что у нее есть а все новое это приключение которое дарит радость. То же самое она обычно говорит и о молодых художниках, да и обо всем на свете, как только все поймут как это хорошо приключения как не бывало. А Пикассо добавляет со вздохом, даже после того как все поймут как это хорошо по-настоящему их любит ничуть не больше народу чем тогда когда никто не понимал что это хорошо.

И все-таки одной прогулки по самой жаре мне избежать не удалось. Гертруда Стайн стояла на своем, в Ассизи нельзя идти кроме как пешком. Любимых святых у нее трое, святой Игнатий Лойола, святая Тереза Авильская и святой Франциск. У меня к сожалению только один любимый святой, святой Антоний Падуанский потому что он помогает найти если что потерял а старший брат Гертруды Стайн как-то раз сказал мне, будь я генералом я бы никогда не потерялась на поле боя, я бы просто сунулась куда-нибудь не туда. Вот святой Антоний мне и помогает. Я в каждой церкви непременно кладу в его ящик для пожертвований вполне приличную сумму денег. Поначалу Гертруда Стайн считала это блажью но теперь она осознала всю необходимость такого рода приношений и если меня нет с ней рядом она сама поминает святого Антония за меня.

День был по-настоящему по-итальянски жаркий и вышли мы как обычно ближе к полудню, потому что Гертруда Стайн вообще любит гулять в эту пору, потому что так жарче всего и еще потому что и святой Франциск по всей вероятности чаще всего гулял как раз в это время потому что гулял-то он в общем в любое возможное время. Мы вышли из Перуджи и отправились наискосок через знойную долину. По ходу дела я постепенно раздевалась, в те времена вообще надевали на себя куда больше чем сейчас, я даже, хоть это было и вовсе неприлично по тем временам, сняла чулки, и все-таки прежде чем мы дошли до нужного места я обронила слезу-другую а дойти мы все-таки дошли. Ассизи очень нравился Гертруде Стайн по двум причинам, из-за святого Франциска и из-за того что городок красивый и еще потому что местные старухи обычно гнали перед собой не коз а маленьких свинок вверх и вниз по ассизским холмам. И на шее у маленьких черных свинок всегда была повязана красная ленточка. Гертруде Стайн всегда нравились маленькие свинки и она часто повторяет что когда состарится будет бродить вверх и вниз по ассизским холмам с такой вот маленькой черной свинкой. Пока она бродит по холмам вокруг Эна с большим белым псом и еще с одним маленьким черным, и как мне кажется выглядит не хуже.
Ей всегда нравились свинки, и Пикассо нарисовал и подарил ей за это несколько очаровательных рисунков где блудный сын среди свиней. И еще один ну просто восхитительный этюд где просто свиньи. И еще примерно в это время он сделал для нее такую крохотную штучку на потолок ну просто меньше не бывает на маленькой дощечке и это был hommage a Gertrude[50] с женскими фигурами и ангелы несут им фрукты и трубят. Долгие годы эта штучка висела на потолке у нее над кроватью. И только после войны ее перевесили на стену.

Но вернемся к началу моей жизни в Париже. Все вертелось вокруг рю де Флёрюс и субботних вечеров и было похоже на медленное вращение калейдоскопа.
Так что же происходило в те далекие годы. Много чего происходило.

Как я уже сказала когда я стала завсегдатаем на рю де Флёрюс чета Пикассо, Пабло и Фернанда, опять сошлись вместе. Летом они опять уехали в Испанию и обратно он привез с собой несколько испанских пейзажей, и можно смело утверждать что эти пейзажи, два до сих пор висят на рю де Флёрюс а еще один в Москве в той коллекции которую начал собирать Щукин а теперь это национальная собственность, положили начало кубизму. Влияния африканской скульптуры в них не было. Влияние Сезанна было и очень сильное, особенно поздних акварелей, сечение неба не на объемы а на плоскости.

Но суть была в том, что суть домов была испанской а значит главным был Пикассо. В этих своих картинах он впервые подчеркнул самую суть испанской деревни, где череда домов не следует логике ландшафта но вскрывает ландшафт и вгрызается в него и сливается с ландшафтом, потому что режет его и вскрывает. Во время войны на этом принципе была основана камуфляжная раскраска орудий и кораблей. В первый год войны Пикассо и Эва, с которой он в то время жил, и мы с Гертрудой Стайн шли по бульвару Распай одним холодным зимним вечером. Нет на свете ничего холоднее чем Распай в холодный зимний вечер, у нас это называлось отступлением из Москвы. И вдруг по улице провезли огромную пушку, мы в первый раз видели раскрашенную пушку, то есть я хочу сказать в камуфляжной раскраске. Пикассо остановился как вкопанный. Cest nous qui avons fait ca, сказал он, это же мы придумали, сказал он. И он был прав, это придумал он. Начал Сезанн потом Пикассо а потом все остальные. Вот так он заглянул в будущее.

Но вернемся к тем трем пейзажам. Когда их только-только повесили на стену понятное дело все были шокированы. А так уж получилось что они с Фернандой засняли на пленку те самые деревни которые он писал и подарили фотографии Гертруде Стайн. И когда кто-нибудь в очередной раз говорил что вот эти кубики на пейзаже ни на что кроме кубиков не похожи, Гертруда Стайн начинала смеяться и говорила, если б вы сказали что эти пейзажи излишне реалистичны в этом был бы хоть какой-то смысл. И она показывала им фотографии и выходило так что в самом деле картины можно было упрекнуть разве что в стремлении фотографически копировать реальность. Много лет спустя по совету Гертруды Стайн Эллиот Пол поместил на одной странице фотографию картины Пикассо и несколько фотографий той испанской деревни и вышло очень интересно. Вот такими они и были истинные истоки кубизма. И гамма тоже был типично испанская, бледно-серебристо-желтая с легчайшими оттенками зеленого, та гамма которая стала потом общеизвестной по кубистическим картинам Пикассо, да и по картинам его последователей.

Гертруда Стайн часто повторяет что кубизм есть изобретение чисто испанское и только испанцы могут быть кубистами и что единственно истинный кубизм есть кубизм Пикассо и Хуана Гриса. Пикассо создал его а Хуан Грис пропитал экзальтацией и ясностью виденья. Чтобы это понять достаточно прочесть жизнь и смерть Хуана Гриса Гертруды Стайн, написанную на смерть одного из двух ее ближайших друзей, Пикассо и Хуана Гриса, оба испанцы.

Она часто повторяет что американцы в состоянии понять испанцев. Что только этим двум западным нациям доступно чувство абстрактного. Что у американцев она находит свое выражение в развоплощенности человеческого, в литературе и в машинах, а у испанцев в ритуале настолько абстрактном что он уже ни с чем иным кроме ритуала не связан.
Я на всю жизнь запомнила как какие-то немцы в присутствии Пикассо сказали что им нравится бой быков и как он бросил в сторону и его передернуло, это уж точно, с явной злостью сказал он, им бы лишь бы кровь лилась. Для испанца важна не кровь, важен ритуал.
Американцы, по словам Гертруды Стайн, они как испанцы, они склонны к жестокости и к чувству абстрактного. И в них не зверство в них жестокость. В них нет интимной близости с землей как в большинстве европейских наций. И материализм их не есть материализм

пребывания в мире, обладания миром, это материализм активного действия и чувства абстрактного. Вот и выходит что кубизм явление испанское.

Мы просто диву давались, Гертруда Стайн и я когда мы в первый раз отправились в Испанию, а было это примерно год спустя после открытия кубизма, когда увидели насколько естественно кубизм был made in Spain. В барселонских лавках вместо открыток продавали маленькие рамки а вовнутрь вставлена сигара, настоящая, и трубка, и кусок носового платка и т. д., и в той же самой композиции что в кубистических картинах и кругом еще куча резаной бумаги вместо прочих разных вещей. То есть модернисты всего лишь дали себе труд заметить то что делалось в Испании веками.

В ранних кубистических картинах Пикассо так же как и Хуан Грис использовал печатные буквы для того чтобы соотнести живописную поверхность с чем-то жестким, и буква как раз давала необходимую жесткость. Со временем вместо того чтобы использовать готовые буквы они стали писать их красками и контраст потерялся, один только Хуан Грис был способен написать печатную букву настолько яростно что оставалась вся жесткость а заодно и контраст. Вот так мало-помалу рождался кубизм и он-таки родился.
Именно тогда Пикассо и Брак стали неразлучны. Именно тогда из Мадрида в Париж приехал Хуан Грис, неотесанный и довольно экспансивный молодой человек и стал именовать Пикассо cher maitre чем доводил того до белого каления. А Пикассо чтобы не дать пропасть шутке стал обращаться на cher maitre к Браку, и мне даже как-то неудобно объяснять что некоторые недалекие люди просто не поняли шутки и поверили что Пикассо смотрел на Брака снизу вверх как на учителя.

Но я опять забегаю слишком далеко вперед а речь идет о тех давних временах в Париже когда я только-только познакомилась с Фернандой и Пабло.

В те времена он успел написать всего-то навсего три пейзажа и только-только принялся за головы как будто нарезанные отдельными плоскостями, и еще за длинные батоны хлеба.
В это время Матисс, чья школа работала своим чередом, стал по-настоящему приобретать сравнительно широкую известность, да такую, что Бернхайм-младший, фирма в общем-то более чем посредственная, предложил ему контракт по которому они покупали все его работы по более чем приличной цене, и все только об этом и говорили. Момент был волнующий.

А произошло все это с легкой руки человека по фамилии Фенеон. II est tres fin[51], сказал про
Фенеона, который произвел на него большое впечатление, Матисс. Фенеон был журналист, французский журналист который изобрел феномен именуемый feuilleton en deux lignes, а проще говоря он первый научился забивать главную новость дня в две строки. Внешне он был похож на карикатурного дядюшку Сэма которому вдруг взбрело в голову родиться французом а Тулуз-Лотрек однажды написал его стоящим в цирке перед занавесом.

И вот теперь Бернхаймы, с чего и почему я не знаю, наняли Фенеона на постоянную работу

и вознамерились связаться с новым поколением художников.

Потом вышла какая-то история, в общем этот контракт долго не протянул, но тем не менее благодаря ему Матисс изрядно поправил свои дела. Он был теперь человек с положением. Он купил в Кламаре дом и участок земли и затеял переезд. Позвольте мне описать этот дом таким как я его увидела.

Этот дом в Кламаре был очень удобный, там была даже ванная, обстоятельство которому семья Матиссов по причине долгого знакомства с американцами придавала большое значение, хотя справедливости ради стоит заметить что Матиссы и раньше и вообще всегда были людьми очень аккуратными и чистоплотными, и была она в первом этаже рядом со столовой. Но тут ничего такого, так во Франции всегда, и всегда так было, у французов дома. Если ванная на первом этаже в этом даже есть какая-то особая интимность. Не так давно мы осматривали

новый дом который строит Брак и там опять-таки ванная внизу, на сей раз под столовой. Когда мы спросили, почему так, они нам ответили потому что чем ближе к печке тем теплее.
Участок в Кламаре был большой а сад такой что Матисс с чувством средним между гордостью и досадой называл его un petit Luxembourg[52]. Еще там была стеклянная оранжерея. Позже они высадили там бегонии которые из года в год делались все мельче и мельче. Чуть дальше была сирень а еще дальше большая студия-времянка. Им там ужасно нравилось. Мадам Матисс с этакой милой беспечностью ездила туда каждый день на такси чтобы оглядеться и нарезать цветов, а таксист должен был тем временем ждать ее у ворот. В те времена разве что миллионеры могли позволить чтобы у них под дверью дежурило такси да и то крайне редко.

Они переехали и были совершенно счастливы и вскоре огромная студия заполнилась огромными статуями и огромными полотнами. Был у Матисса такой период. И столь же скоро Кламар стал казаться ему настолько прекрасным что возвращаться туда как возвращаются домой под вечер он уже не мог, то бишь когда он приезжал в Париж на обычный свой час в классе этюда с обнаженной натуры, после полудня, привычка которой он не изменял наверное от самого рождения, так вот возвращаться он теперь стал днем. Его школа приказала долго жить, правительство определило бывшее монастырское здание под лицей и школе сам собой пришел конец.

0

6

Дня Матиссов начинались золотые времена. Они съездили в Алжир а после съездили в Танжер а преданные им ученики из немцев слали им в подарок рейнские вина и еще прислали совершенно замечательную черную полицейскую собаку, никто из нас такой породы раньше даже и в глаза не видел. А потом у Матисса была большая выставка в Берлине. Я помню как сейчас один весенний день, день был чудесный и мы должны были обедать в Кламаре у Матиссов. Когда мы туда приехали они всей семьей стояли вокруг огромного пересыльного контейнера с уже сбитой крышкой. Мы подошли к ним и стали смотреть а в этом контейнере оказался самый большой в истории человечества лавровый венок, перевязанный красивой красной лентой. Матисс показал Гертруде Стайн карточку и то что было на ней написано. А написано было так, Анри Матиссу, Победителю в Берлинской битве, и подпись Томас Уиттемор. Томас Уиттемор был бостонский археолог и профессор у Тафтса[53], большой почитатель Матисса и это была дань его уважения. И сказал Матисс, все еще в скорби и в гневе, но ведь я еще не умер. На что мадам Матисс, оправившись от первого потрясения, ответила, Анри глянь-ка, и нагнувшись она отщипнула листик и попробовала его на вкус, это же настоящая лаврушка, для супа в самый раз. А лента, и она окончательно просияла, лента она же тыщу лет прослужит если Марго станет подвязывать ей волосы.

Матиссы прожили в Кламаре практически до самой войны. Виделись они с Гертрудой Стайн все реже и реже. Потом когда началась война они стали заходить значительно чаще. Им было одиноко и тревожно, родители Матисса в Сен-Кан-тене, на севере, оказались за линией фронта а брата интернировали немцы. Мадам Матисс научила меня вязать шерстяные перчатки. У нее это получалось на удивление аккуратно и быстро и я тоже так научилась. Летом Матисс уехал жить в Ниццу и как-то само собой так вышло что Гертруда Стайн и Матиссы, хоть они и расстались добрыми друзьями, больше друг с другом не встречались.

По вечерам в субботу в те давние времена в доме бывало огромное количество венгров, довольно много немцев, понемногу от всех других наций, малая толика американцев и совсем ни одного англичанина. Эти стали захаживать позже, и вместе с ними появилась разноплеменная аристократия и даже несколько особ королевской крови.

Одним из немцев захаживавших в дом в те далекие времена был Паскин. Выглядел он в те дни сногсшибательно, и у него уже была солидная репутация он рисовал изящные маленькие карикатуры для Симплициссимуса, самой живой из всех немецких юмористических газет.

Прочие немцы рассказывали о нем странные вещи. Что будто бы воспитывался он в публичном доме и кто его родители неизвестно может быть и вовсе какая-нибудь коронованная особа, и так далее.
С тех самых давних времен они с Гертрудой Стайн больше не встречались но несколько лет назад увиделись на выставке молодого голландского художника Кристианса Тонни который был учеником Паскина и чьими работами заинтересовалась Гертруда Стайн. Они оба обрадовались встрече и у них был долгий разговор.

Паскина не было смысла даже сравнивать с другими немцами настолько он был интереснее хотя пожалуй я бы не стала утверждать этого категорически потому что был еще и Уде.

Уде вне всякого сомнения был из благородных, он не был из обычных белобрысых немцев, он был высокий тонкий в кости темноволосый человек плюс высокий лоб и великолепный отточенный ум. Приехав в первый раз в Париж он обошел все антикварные магазины и все нивесть чем торгующие лавчонки в городе чтобы проверить что здесь в принципе можно найти. Много он не нашел, он нашел одного сомнительного Энгра, нашел несколько очень ранних Пикассо и наверное еще что-нибудь нашел. Во всяком случае когда началась война возникло такое подозрение что он был одним из лучших немецких шпионов и работал на немецкий генеральный штаб.

Говорят что сразу после объявления войны его видели неподалеку от французского министерства обороны, и доподлинно известно что они с приятелем снимали дачу в тех самых местах где позже прошла линия Гинденбурга. Но как бы то ни было человек он был очень приятный и очень милый. И никто иной как Уде первый начал продавать картины таможенника Руссо. У него было нечто вроде частного магазинчика и он торговал предметами искусства. Именно туда отправились к нему знакомиться Пикассо с Браком надев свои с иголочки колом стоявшие костюмы и в лучших традициях цирка Медрано наперебой принялись представлять ему друг друга и умолять друг друга друг друга ему представить.
Уде часто являлся на субботние вечера в сопровождении высоких светловолосых недурных собой молодых людей которые щелкали каблуками и кланялись а потом весь вечер чинно стояли навытяжку. Прочая публика на их фоне смотрелась тем более эффектно. Мне вспоминается один такой вечер когда сын великого ученого Бреля и его весьма неглупая и небезынтересная жена привели с собой испанца-гитариста которому захотелось прийти в субботу и поиграть. Уде и его телохранитель составили прекрасный фон и вечер удался на славу, гитарист играл и еще там был Маноло. Я тогда в первый и в последний раз видела скульптора Маноло, который успел к тому времени стать в Париже легендарной фигурой. Пикассо с готовностью взялся станцевать южноиспанский танец не слишком приличный, брат Гертруды Стайн тоже станцевал Аиседорин танец про смерть, и было очень весело, Фернанда и Пабло заспорили о Фредерике из Лапэн ажипь и об апашах. Фернанда стояла на том что апаши лучше художников и ее указательный палец взмыл вверх. Пикассо сказал, естественно у апашей ведь есть свои университеты, у художников-то нет. Фернанда разозлилась и тряхнула его как следует и сказала, тебе наверное кажется ты что-то умное сказал, а на самом деле ты сморозил глупость. Он с горестным видом показал что она оторвала ему пуговицу а она была очень злая и сказала, а ты вообще, одни сплошные претензии на исключительность а на самом деле вундеркинд и больше ничего. В те времена отношения между ними были далеко не самые лучшие, как раз примерно в это время они собрались переезжать с рю Равиньян на новую квартиру на бульваре Клиши, и там у них будет служанка и все как у людей.

Но вернемся к Уде а сперва к Маноло. Маноло был наверное самый давний друг Пикассо. О нем ходили слухи что он будто бы родной брат одного из искуснейших мадридских карманников. Сам Маноло был человек милейший и оставлял самое приятное впечатление. Он был

единственный человек в Париже с кем Пикассо говорил по-испански. У всех остальных испанцев были французские жены или французские любовницы и они так привыкли говорить по-французски что и между собой тоже всегда говорили по-французски. Мне это всегда казалось очень странным. Вот только Пикассо с Маноло всегда говорили между собой по-испански.

Про Маноло рассказывали много всяких историй, он всегда любил святых и сам был под их постоянным покровительством. Рассказывают что когда он впервые приехал в Париж он зашел в первую же попавшуюся церковь и увидел какую-то женщину которая поднесла кому-то стул и ей за это дали денег. И Маноло тоже стал так делать, он заходил во все церкви подряд и разносил стулья и все ему за это давали деньги, пока в один прекрасный день его не поймала та женщина чьи собственно говоря были все эти стулья и у которой он отбивал заработок и было много шума.

Однажды у него было совсем туго с деньгами и он предложил своим друзьям разыграть в лотерею одну из своих скульптур, все согласились, а когда они все сошлись вместе выяснилось что номер на билетике у всех один и тот же. Когда они взялись его ругать он объяснил что сделал так по той простой причине что знал что его друзьям будет обидно если номера у всех окажутся разные. Из Испании он вроде бы уехал когда служил в армии, то есть служил он в кавалерии и просто-напросто переехал через границу, и продал свою лошадь вместе со снаряжением, и у него таким образом набралось довольно денег чтобы добраться до Парижа и стать скульптором. Однажды кто-то из друзей Гогена уезжая отдал ему ключ от собственного дома. Когда он вернулся все его вещи оставшиеся на память о Гогене и все гогеновские этюды как сквозь землю провалились. Маноло продал их Воллару и Воллару пришлось возвратить их законному владельцу. Никто особо не возмущался. Маноло был такой милый сумасшедший помешанный на вере испанский попрошайка и все его очень любили. Мореас, греческий поэт, который в те времена был в Париже весьма популярной фигурой, тоже очень его любил и повсюду таскал его с собой куда бы ему самому ни было нужно сходить. Маноло всюду ходил в надежде что там его покормят но чаще всего ему приходилось ждать снаружи а кормили одного Мореаса. Маноло был невероятно терпелив и никогда не терял надежды хотя про Мореаса шла в те времена та же самая слава что чуть позже про Аполлинера, с деньгами он расставался до крайности неохотно если вообще с ними расставался.

Маноло делал для разных монмартрских забегаловок скульптуры в обмен на еду и прочее, пока о нем не услышал Альфред Стиглиц[54] и не показал его работы в Нью-Йорке и несколько из них не продал и тогда Маноло вернулся на французскую границу, в Сере, и остался там жить,
и спит днем и работает ночью, он и его каталонка-жена.

А теперь Уде. Однажды в субботу вечером Уде представил Гертруде Стайн свою невесту. С моралью у Уде всегда были некоторые нелады и поскольку его невеста производила впечатление весьма состоятельной и вполне приличной барышни мы все были несколько удивлены. Но потом оказалось что это был брак по расчету. Уде нужна была некоторая респектабельность а ей хотелось прав на его наследство, а иначе как через замужество это было невозможно. Свадьба вышла несколько скоропалительная а за ней последовал столь же скоропалительный развод. Затем она вышла замуж за Делоне художника который как раз в ту пору начал выходить на авансцену. Он был автором первой из многих последовавших вскоре вульгаризации кубистической идеи, писал какие-то скособоченные дома и называлось это катастрофизм.

Делоне был большой светловолосый француз. У него была маленькая живенькая мама. Она имела обыкновение приходить на рю де Флёрюс в сопровождении старых виконтов вид у которых был точь-в-точь как в юности представляешь себе старого французского маркиза. Эти последние считали своим непременным долгом оставить визитную карточку а после прислать церемонное письмо с изъявлениями благодарности и ни полусловом ни полувзглядом не давали почувствовать насколько неловко они себя должно быть чувствовали. Сам Делоне был довольно

забавный. Он был не лишен способностей и невероятно амбициозен. Он вечно задавал один и тот же вопрос, сколько лет было Пикассо когда он написал такую-то картину. Получив ответ он неизменно говорил, ну я еще не настолько стар. И я так смогу когда мне будет столько же.

По правде говоря он и в самом деле довольно быстро набрал вес. На рю де Флёрюс он был частый гость. Гертруде Стайн он очень нравился. Он был смешной и написал одну действительно неплохую картину, три фации на фоне Парижа, огромная картина в которой он смешал в кучу все чужие идеи и добавил толику чисто французской ясности виденья и собственную свежесть восприятия. Настроение в ней было передано просто изумительное и картина пользовалась большим успехом. После этого его картины сделались совершенно никакими, они теперь были большие и совершенно пустые или маленькие и совершенно пустые. Помнится как-то раз он принес одну такую из маленьких к нам в дом и сказал, смотрите я принес вам маленький шедевр. Что маленький вижу, сказала Гертруда Стайн, но вот насчет шедевра.

Этот самый Делоне и женился на бывшей жене Уде и они зажили на широкую ногу. Они принялись опекать Гийома Аполлинера и это он научил их как нужно готовить и как нужно жить. Гийом был бесподобен. Никто кроме Гийома, в Гийоме это было наверное от итальянца, Стелла нью-йоркский художник был способен на нечто подобное когда он был еще совсем мальчишка и только-только приехал в Париж, не умел поднять на смех хозяев, поднять на смех гостей, поднять на смех еду на столе и чтобы они при этом все больше и больше старались ему понравиться.

Так Гийому впервые представилась возможность путешествовать, он отправился с Делоне в Германию и ни в чем себе не отказывал.

Уде обожал рассказывать как однажды к нему в гости явилась его бывшая жена и произнеся восторженную оду по поводу грядущей карьеры Делоне, принялась ему объяснять что ему следует забыть про Пикассо и Брака, так сказать прошлое, и посвятить себя делу Делоне, делу будущего. Напомню что Пикассо и Браку к этому моменту не было еще и тридцати. Уде пересказывал эту историю направо и налево расцвечивая ее по ходу массой забавных подробностей и непременно добавлял, я вам все это рассказываю sans discretion, то есть перескажите эту историю всем кому сможете.

Еще один немец который приходил в те годы в дом был нудный. Теперь он, насколько я понимаю в своей стране большая шишка и он всегда был верным другом Матиссу, даже во время войны. Он был главным оплотом школы Матисса. Матисс не всегда и скажем прямо не слишком часто бывал с ним любезен. Все женщины были в него влюблены, по крайней мере так было принято считать. Этакий коротышка Дон Жуан. Я помню одну высокую скандинавку которая была в него влюблена и которая по субботним вечерам никак не соглашалась войти в дом а стояла себе во дворе и когда бы ни открылась дверь чтобы скажем впустить или выпустить очередного гостя снаружи в темноте была видна одна ее улыбка как улыбка Чеширского кота. Гертруда Стайн приводила его в замешательство. Она постоянно делала и покупала более чем странные вещи. В ее присутствии он никогда не осмеливался на какую бы то ни было критику но мне обычно говорил, но вы-то, мадмуазель, уж вам-то, и указывал на очередной повод для возмущения, неужто и вам тоже это кажется красивым.
Однажды когда мы были в Испании, собственно говоря мы тогда в первый раз поехали в Испанию, Гертруда Стайн не успокоилась пока не купила в Куэнке огромной такой черепахи из искусственных бриллиантов. У нее с драгоценностями все в порядке очень стильные и старой работы, но она с большим удовольствием приспособила эту черепашку в качестве застежки и носила ее везде и всюду. На сей раз Пурман был просто раздавлен. Он утащил меня в угол. Вот эти камушки, спросил он, те которые на мисс Стайн, эти бриллианты они что и в самом деле

настоящие.

Как только речь заходит об Испании я тут же вспоминаю как мы сидели как-то раз в одном переполненном ресторане. Внезапно на другом конце зала воздвиглась некая фигура и этот человек отвесил Гертруде Стайн чинный поклон и она так же чинно поклонилась в ответ. Понятное дело это был какой-то приблудный венгр с субботних вечеров, кто же еще.
Был и еще один немец который надо признать нам обеим нравился. Это было много позже, году примерно в девятьсот двенадцатом. Этот немец тоже был высокий и темноволосый. Он говорил по-английски, он был другом Марсдена Хартли, который нам очень нравился, так что и друг его немец нам нравился тоже, не стану отрицать.

Он обычно говорил про себя что он богатый сын не слишком богатых родителей. Другими словами его отец университетский профессор который получал весьма умеренное жалование высылал ему более чем приличное содержание. Рённебек был очарователен и его всегда приглашали на ужин. Однажды вечером они сидели за одним столом с Беренсоном известным специалистом по итальянскому искусству. У Рённебека были с собой фотографии картин Руссо. Только он их оставил в студии а мы все были в столовой. Все стали говорить о Руссо. Беренсон был озадачен, да-да Руссо, Руссо, сказал он, Руссо конечно был довольно приличный живописец но не настолько же чтобы впадать в экстаз. Да-да, сказал он со вздохом, мода конечно вещь непостоянная, это я понимаю, но вот уж никогда бы не подумал что молодежь начнет увлекаться Руссо. Беренсону вообще было свойственно некоторое высокомерие так что никто не стал ему мешать и он выговорился от души. Потом наконец Рённебек вежливейшим образом произнес, но мистер Беренсон, быть может вам просто не доводилось слышать о единственном великом художнике по фамилии Руссо, о таможеннике Руссо. Нет, признался Беренсон, не доводилось, а потом когда ему показали фотографии он и вовсе ничего не понял и даже разнервничался. Мейбл Додж, которая тоже там была, сказала, но право же Беренсон, искусство цветет где хочет. Что ж, ответил ей взяв себя в руки Беренсон, вы femme fatale, кому же и знать как не вам.

Нам нравился Рённебек а кроме того в самый первый раз когда он появился в доме он стал цитировать Гертруде Стайн что-то из ее самых последних текстов. Незадолго до этого она давала какую-то свою рукопись почитать Марсдену Хартли. Ей в первый раз цитировали ее же собственные тексты и понятное дело ей это не могло не понравиться. А еще он перевел на немецкий несколько портретов над которыми она тогда работала и оказался таким образом у самых истоков ее международного признания. Хотя тут я не совсем права. Роше верный Роше уже познакомил нескольких молодых немцев с книгой Три жизни и они уже успели попасть под ее обаяние. Тем не менее Рённебек был душка и всем нам очень нравился.
Рённебек был скульптор, он делал маленькие статуэтки портреты в полный рост и выходило у него просто замечательно, он был влюблен в одну американку которая занималась музыкой. Ему нравилась Франция и все французское и мы все ему тоже очень нравились. На лето мы как всегда разъехались. Он сказал что ему предстоит веселое лето. Ему заказали скульптурную композицию портрет одной графини и двух ее сыновей, маленьких графов, и работать ему придется все лето у графини на дому а у нее прекрасное имение на берегу Балтийского моря.

Когда к зиме мы все снова собрались вместе Рённебек вернулся другим человеком. Начать с того что он привез с собой целую кипу фотографий на которых были корабли немецкого военно-морского флота и ему очень хотелось их нам показать. А нам это было неинтересно. Гертруда Стайн так ему сказала, ну конечно, Рённебек, у вас есть военно-морской флот, и у нас американцев, конечно, тоже есть военно-морской флот, у всех есть свой военно-морской флот, однако человек который не служит в военно-морском флоте вряд ли сможет отличить одно бронированное чудо техники от другого, не валяйте дурака. Он однако стал совсем другим человеком. Время он провел и в самом деле как нельзя лучше. Он привез с собой фотографии на

которых он был снят со всеми этими графами а на одной даже с германским кронпринцем который оказался большим другом графини Зима между тем, а это была зима 1913— 1914 года, подходила к концу. Происходило все то же самое что происходило каждый год и мы как обычно устроили несколько званых ужинов. Не помню точно по какому поводу но нам показалось что Рённебек окажется очень кстати. Мы его пригласили. Он послал нам весточку что ему нужно срочно съездить на два дня в Мюнхен но он поедет ночным поездом и вернется как раз чтобы успеть к нам. Так он и сделал и был очень мил впрочем как всегда.
Вскоре после этого он отправился на север страны, посмотреть тамошние соборы. А когда вернулся принес нам большую подборку фотографий на которых все эти северные города были сняты сверху. Ну и что это такое, спросила Гертруда Стайн. Ну, ответил он, мне показалось вам будет интересно, это виды тех городов где кафедральные соборы. Я делал снимки с колоколен с самой верхотуры и мне показалось вам будет интересно потому что вот посмотрите-ка, сказал он, ведь правда очень похоже на картины группы Делоне, то что у вас называется катастрофизмом, сказал он повернувшись ко мне. Мы поблагодарили его и забыли обо всем этом напрочь. Потом уже во время войны, когда эти карточки случайно попались мне на глаза, я порвала их в клочья.

Потом мы все стали говорить о планах на лето. В июле Гертруде Стайн нужно было съездить в Лондон чтобы встретиться с Джоном Лейном[55] и подписать договор на Три жизни. Рённебек сказал, а почему бы вам вместо этого не съездить в Германию или до того или сразу же после, так он сказал. Потому что, ответила Гертруда Стайн, вы же знаете я терпеть не могу немцев. Знаю, сказал Рённебек, знаю, но ведь я же вам нравлюсь и честное слово скучать вам не придется. Там есть люди которым это придется по вкусу и для которых ваш приезд будет очень много значить, правда, приезжайте, сказал он. Нет, сказала Гертруда Стайн, вы мне действительно нравитесь но немцев я не люблю.

В июле мы отправились в Англию а когда мы туда приехали Гертруда Стайн получила письмо от Рённебека где он выразил самые искренние сожаления по поводу того что мы все-таки не собрались в Германию но поскольку уж мы все равно этого не сделали то не лучше ли нам провести все лето в Англии или хотя бы в Испании и не возвращаться как мы планировали обратно в Париж Понятное дело тут нам все стало ясно. Как оно было я так и рассказываю.

Когда я только-только приехала в Париж там в субботу по вечерам бывали американцы но так мало что по пальцам перечтешь, мало-помалу пальцев стало не хватать но прежде чем я вплотную займусь американцами я просто обязана рассказать о банкете в честь Руссо.
В самом начале моей парижской жизни как я уже сказала мы с подругой снимали небольшую квартирку на рю Нотр-Дам-де-Шан. Я уже не брала уроки французского у Фернанды потому что они с Пикассо опять жили вместе но она все равно довольно часто заходила. Настала осень и я очень хорошо все это помню потому что как раз тогда я купила свою первую зимнюю парижскую шляпку. Шляпка была просто чудо из черного бархата, большая такая шляпка с великолепным желтым фантази. Даже Фернанде понравилось.
Однажды Фернанда у нас обедала и сказала что намечается банкет в честь Руссо и что устраивает его она сама. Она перечислила всех приглашенных. И нас в том числе. Кто такой Руссо, я тогда еще не знала но какая была разница раз уж все равно намечался банкет и все туда шли, и к тому же нас пригласили.

В ближайшую субботу вечером на рю де Флёрюс все только и говорили что о банкете в честь Руссо и вот тогда я и выяснила что Руссо это тот самый художник чью картину я видела на первой выставке независимых. Оказалось что не так давно Пикассо отыскал на Монмартре большой женский портрет кисти Руссо, что он его купил и что все это празднество собственно и устраивалось в честь данного приобретения и в честь художника. И все должно было получиться

просто великолепно.

Фернанда прожужжала мне все уши насчет меню. Главным блюдом был riz a la Valenciennes, Фернанда научилась его готовить во время последней поездки в Испанию, а кроме того она еще заказала, я сейчас уже не помню что она еще там заказала, но она еще много чего поназаказывала у Феликса Потэна, была такая сеть магазинов где продавали готовые блюда. Возбуждение было всеобщим. Насколько я помню, Гийом Аполлинер, который прекрасно знал Руссо, взял с него слово что тот придет и должен был сам его туда привести и все должны были сочинять стихи и песни и все должно было получиться очень rigolo, излюбленное на Монмартре словечко когда все шутят и веселятся. Мы все должны были встретиться в кафе в самом начале рю Равиньян и выпить по аперитиву а потом подняться к Пикассо в мастерскую и там будет ужин. Я надела новую шляпку и мы все отправились на Монмартр и все там встретились в кафе.

Когда мы с Гертрудой Стайн вошли в кафе там уже была целая куча народу а в самой середине была высокая худая барышня которая подняла над головой длинные худые руки и раскачивалась взад-вперед. Я никак не могла взять в толк что она такое делает, на гимнастику это было совсем не похоже, и вообще не разбери-поймешь но выглядела она очень соблазнительно. Это еще что такое, шепотом спросила я у Гертруды Стайн. А это это Мари Лорансен, боюсь что она переусердствовала с аперитивами. Это что та самая старуха про которую мне рассказывала Фернанда как она производит всякие звериные звуки и выводит Пабло из себя. Пабло она из себя выводит трудно спорить но только она совсем еще молодая а сейчас она здорово перебрала, сказала проходя дальше в зал Гертруда Стайн. Как раз в это время у двери в кафе поднялся страшный шум и появилась Фернанда вся такая большая, очень возбужденная и очень сердитая. Феликс Потэн, сказала она, никакого ужина не прислал. При этом ужасном известии все будто окаменели и только я на мой обычный чисто американский манер сказала Фернанде, что мы тут теряем время, пойдем позвоним по телефону. В те времена в Париже было не принято звонить по телефону а в продуктовые магазины и подавно. Но Фернанда согласилась и мы отправились в путь. Всюду куда бы мы ни зашли телефона либо не было вообще либо он не работал, в конце концов мы все-таки нашли работающий телефон но у Феликса Потэна было уже закрыто или они как раз закрывались во всяком случае нам так никто и не ответил. Руки у Фернанды совсем опустились но мне все-таки удалось вытянуть из нее что собственно нам должны были прислать от Феликса Потэна и тут же сперва в одной потом в другой лавке на Монмартре мы нашли чем все это заменить, Фернанда воспряла и заявила что риса а-ля валансьен она наготовила столько что больше в общем ничего и не надо и так оно и вышло.

Когда мы вернулись в кафе почти никого из тех кто там сидел уже не было но пришли еще какие-то люди, Фернанда сказала всё пошли наверх. Вскарабкавшись кое-как на холм мы увидели впереди основную группу. В самом центре была Мари Лорансен и с одной стороны ее подпирала Гертруда Стайн а с другой брат Гертруды Стайн и она то и дело падала в объятья то к одному то к другому, и голос очень высокий и нежный и руки такие тонкие изящные и длинные. Гийома понятное дело там не было, он должен был привести Руссо когда все уже будут сидеть за столом.

Фернанда обогнала эту едва ползущую процессию, и я за ней следом и мы пришли в мастерскую. Интерьер впечатлял. Они нашли где-то козлы, плотницкие козлы, а сверху положили доски а вокруг расставили скамьи. Во главе стола высилось новое приобретение, тот самый Руссо, украшенный венками и флагами и с обеих сторон стояли две статуи, что это были за статуи я уже не помню. Вид был торжественный донельзя и очень праздничный. Рис а-ля валансьен готовили скорее всего внизу в мастерской Макса Жакоба. Макс был тогда не в самых лучших отношениях с Пикассо и на банкет не пришел но отдал мастерскую под рис и под

мужскую гардеробную. Дамская была в ближней мастерской которая когда-то в эпоху шпината принадлежала Ван Донгену а теперь хозяином там был некий француз по фамилии Вайан. Та самая мастерская куда потом перебрался Хуан Грис.
Мне только и хватило времени чтобы снять шляпку и полюбоваться на декорации, под непрерывные и очень злые тирады Фернанды в адрес Мари Лорансен, и тут пришла вся толпа. Фернанда, вся такая большая и внушительная, встала в дверях, в ее планы не входило дать Мари Лорансен испортить вечер. Это серьезное мероприятие, настоящий банкет в честь Руссо и ни она ни Пабло не потерпят подобного поведения. Пабло, понятное дело, все это время держался в тылу подальше от глаз. Тут в разговор вступила Гертруда Стайн и сказала наполовину по-английски наполовину по-французски, чтоб ей сдохнуть если после того как она втащила Мари Лорансен на эту чертову гору вдруг выяснится что она трудилась даром. Да ничего подобного и еще она напомнила Фернанде что Гийом и Руссо будут с минуты на минуту и надо чтобы к их приходу все живописнейшим образом расселись за столом и приготовились к празднеству. Тут и Пабло тоже протиснулся вперед и принял участие в разговоре и сказал, да-да, и Фернанда сдалась. Она всегда немного побаивалась Гийома Аполлинера, какой он серьезный и какой он острый на язык, и всех пустили в дом. Публика расселась по местам.

Публика расселась по местам и принялась есть рис и всякие прочие штуки, то есть кинулась все это уплетать как только вошли Гийом Аполлинер и Руссо которые не замедлили появиться и были встречены буйными криками радости. Они пришли я помню это как сейчас. Руссо маленький плюгавый невзрачный француз с маленькой бородкой, таких французов всюду пруд пруди. Гийом Аполлинер прекрасной лепки яркое лицо, темные волосы и внушительная фигура. Всех по очереди представили друг другу и каждый снова сел на место. Гийом протиснулся поближе к Мари Лорансен. Увидев Гийома, Мари которую усадили рядом с Гертрудой Стайн и которая успела слегка утихомириться, опять принялась кричать и размахивать руками. Гийом вывел ее из студии и они спустились вниз и порядком времени спустя они вернулись Мари была слегка помятая но трезвая как стеклышко. К этому времени все уже всё съели и пошла поэзия. Ах да, до того успел зайти еще Фредерик из Лапэн ажиль и университета апашей вместе с неизменным своим спутником осликом, ему налили и он ушел. Потом еще заходили какие-то итальянские уличные певцы узнав что здесь намечается вечеринка. На дальнем конце стола поднялась Фернанда и вся вспыхнула и уставив палец в зенит сказала что это совсем не того разряда вечеринка, и их мигом вышвырнули вон.
Теперь кто там был. Мы там были и Сальмон, Андре Сальмон в ту пору начинающий поэт и журналист, Пишо и Жермен Пишо, Брак и может быть Марсель Брак тоже но вот насчет нее я не слишком уверена, я только помню что о ней в то время много говорили, были Рейнали, был Лже-Греко Ахеро с женой, и еще несколько пар которых я тогда не знала а теперь не помню и Вайан, весьма дружелюбно настроенный ничем не примечательный молодой француз которому принадлежала ближняя мастерская.

Началось чествование. Встал Гийом Аполлинер и произнес торжественную хвалебную речь, я ни слова не помню из того что он сказал помню только что в конце были стихи его собственные и он их читал нараспев и все подхватывали припев, La peinture de ce Rousseau[56]. Потом встал кто-то другой, может Рейналь, я не помню и пошли тосты, а потом ни с того ни с сего Андре Сальмон, который сидел рядом с моей подругой и с серьезнейшим видом говорил о литературе и о поездках в другие страны, вскочил на не так чтобы слишком крепкий стол и разразился хвалебной речью импровизируя по ходу стихи. Закончив речь он схватил большой стакан и залпом выпил все что в нем было, он и без того был сильно пьян теперь же в голове у него что-то окончательно соскочило и он полез в драку. Мужчины все разом принялись его удерживать, статуи чуть не рухнули, Брак, здоровенный детина, взял в каждую руку по статуе и

так стоял покуда брат Гертруды Стайн тоже детина не маленький, защищал от греха маленького Руссо и его скрипку. Все прочие во главе с Пикассо потому что Пикассо хоть и маленький но зато очень сильный, уволокли Сальмона в переднюю мастерскую и заперли там на ключ. Потом все вернулись и снова сели за стол.

Дальше все шло очень мирно. Мари Лорансен спела тонким голоском несколько старинных нормандских песен совершенно очаровательных. Жена Ахеро спела несколько не менее очаровательных старинных лимузенских песен, Пикассо станцевал какой-то дивный религиозный испанский танец в завершение изобразив на полу распятого Христа. К нам с подругой с чинным видом подошел Гийом Аполлинер и попросил спеть несколько индейских народных песен.

Но ни она ни я мы как-то не рискнули к великому разочарованию Гийома и всей честной компании. Руссо блаженный и умиротворенный играл на скрипке и рассказывал нам о пьесах которые он написал и о том как он съездил в Мексику. Все было очень благопристойно и около трех часов утра мы все пошли в ту мастерскую где покоилось тело Сальмона и где остались все наши пальто и шляпы чтобы все это оттуда забрать и отправиться по домам. Там на кушетке как младенец спал Сальмон свив себе гнездышко из кучки наполовину им изжеванных предметов среди которых были коробка спичек, petit bleu[57] и моя новая желтая фантази. Представьте себе мои чувства пусть даже в три часа утра. Сальмон, тем не менее, проснулся просто ангел и очень вежливый и мы все вместе вышли на улицу. И тут вдруг Сальмон с диким воплем умчался вниз по склону холма.

Гертруда Стайн с братом и мы с подругой, мы все вместе сели в такси и отвезли Руссо домой.

Где-то около месяца спустя одним парижским темным зимним вечером я спешила домой и вдруг почувствовала что за мной кто-то идет. Я пошла быстрее потом еще быстрее а шаги становились все ближе а потом я услышала, мадмуазель, мадмуазель. Я обернулась. Это был Руссо. Послушайте мадмуазель, сказал он, не следует ходить по улицам одной да еще затемно, позвольте я провожу вас домой. Что он и сделал.

Вскоре после этого в Париж приехал Канвайлер. Канвайлер был немец жена у него была француженка и они много лет жили в Англии. В Англии Канвайлер подвизался в каких-то коммерческих фирмах, копил деньги на то чтобы когда-нибудь воплотилась в жизнь его заветная мечта завести в Париже собственное дело торговать картинами. И вот наконец это время настало и он открыл маленькую как будто с иголочки галерею на рю Виньон. Какое-то время он потратил на то чтобы оглядеться а потом решил поставить все что у него было на кубистов. Поначалу не все было гладко, Пикассо вообще человек подозрительный и слишком тесные отношения завязывать с ним не хотел. Сделки с Канвайлером шли через Фернанду но потом они все поняли что ему правда интересно и что он не обманет и что он действительно хочет и может продавать их работы. Они все подписали с ним контракты и до самой войны он делал для них все что мог. Они все взяли за правило ходить к нему после обеда и для Канвайлера это было пределом мечтаний все равно что Вазари. Он верил в них и в то что из всех из них выйдут гении. Хуана Гриса он начал выставлять всего за год до войны. И всего за два месяца до начала войны Гертруда Стайн впервые увидела у Канвайлера картины Хуана Гриса и купила три. Пикассо все время повторяет что он в то время говорил Канвайлеру не раз и не два чтобы тот принял французское гражданство, что будет война и начнется черт знает что. Канвайлер отвечал что он непременно так и сделает когда выйдет из призывного возраста потому что служить еще раз в армии нет уж увольте. Началась война, Канвайлер вместе с семьей как раз был в отпуске в Швейцарии и обратно его не пустили. Все его имущество было конфисковано.

0

7

Собственно в первый раз после войны старая компания собралась вместе на

государственном аукционе где должны были пойти с молотка принадлежавшие Канвайлеру картины, то есть практически вся кубистическая живопись за три предвоенных года. Война осталась в прошлом и те кто начал торговать живописью задолго до Канвайлера сделали все от них зависящее чтобы прикончить кубизм. Официальный оценщик, который сам был известный торговец картинами, открыто говорил что именно этого он и добивается. Он собирался до предела занизить цены и отпугивать публику всеми возможными способами. И художники ничего не могли с этим поделать.

За день или за два до публичного показа картин мы зашли к Бракам и Марсель Брак, жена Брака, сказала нам что они приняли решение. От Пикассо и Хуана Гриса толку не было никакого потому что они испанцы, а распродажу устраивали французские официальные власти. Мари Лорансен с формальной точки зрения была германская подданная, Липшиц русский а в то время русских не очень любили. А вот Брак француз, и заработал в рукопашной croix de guerre[58], и его произвели в офицеры и еще орден Почетного легиона и тяжелое ранение в голову так что он вообще мог делать все что ему взбредет в эту самую голову. К тому же у него был формальный повод затеять ссору с оценщиком. Он послал устроителям аукциона список лиц которые могли быть заинтересованы в покупке его работ, право всякого художника чьи картины выставляются на торги, а каталоги этим людям так и не были разосланы. К моменту нашего прихода Брак уже справился со своими обязанностями. Мы поспели к самому концу потасовки. Публика была вне себя.

Брак подошел к оценщику и заявил что тот пренебрег своими элементарнейшими обязанностями. Оценщик ответил что он поступил так как считал нужным и впредь намерен поступать также и обозвал Брака нормандской свиньей. Брак его ударил. Брак мужчина крупный и оценщик ему в подметки не годился так что Брак старался бить не слишком сильно однако оценщик все равно упал. Приехала полиция и их обоих свезли в участок. Там они рассказали в чем дело. К Браку как к герою войны отнеслись естественно со всем почтением, и когда он стал фамильярно обращаться к оценщику на ты и тот совершенно потерял голову и всякий контроль над собой полицейский чиновник прилюдно устроил оценщику выволочку. Как только все кончилось объявился Матисс и принялся спрашивать что тут такое было и чем все кончилось. Гертруда Стайн ему объяснила. Матисс сказал, и надо было слышать эту фразу в исполнении Матисса, Braque a raison, celui-la a vole la France, et on sait bien ce que c'est voler la France[59].

Тем не менее покупателей эта сцена распугала и все картины за исключением Дерена ушли за бесценок. Бедняга Хуан Грис чьи картины ушли за цену и вовсе смехотворную старался держаться как ни в чем не бывало. В конце концов деньги вышли довольно приличные, сказал он Гертруде Стайн, но вид у него был грустный. К счастью Канвайлеру, который не принимал участия в боевых действиях против Франции, через год разрешили вернуться в страну. Всем остальным он уже был не нужен но Хуану он был нужен отчаянно и преданность и великодушие Канвайлера по отношению к Хуану Грису можно сравнить разве что с преданностью и великодушием самого Хуана когда наконец уже незадолго до смерти он стал-таки знаменитым и на него посыпались весьма заманчивые предложения от других торговцев живописью.

Когда Канвайлер перебрался в Париж и стал защищать коммерческие интересы кубистов для них настала совсем другая жизнь. За настоящее и за будущее можно было не беспокоиться.

Чета Пикассо переехала из старой мастерской на рю Равиньян в квартиру на бульваре Клиши. Фернанда накупила мебели и завела прислугу и прислуга ясное дело готовила суфле. Квартира была замечательная и очень много солнечного света. Но в целом Фернанда была уже не настолько счастлива как в былые дни. Там бывало множество народу и ближе к вечеру даже пили чай. Брак бывал там чуть не каждый день, тогда как раз был самый пик дружбы между Браком и Пикассо, именно тогда они и начали изображать в своих картинах музыкальные

инструменты. А еще Пикассо начал делать конструкции. Он составлял из разных предметов натюрморты а потом фотографировал. Позже он начал делать конструкции из бумаги и подарил одну Гертруде Стайн. Кажется из них из всех только эта до сих пор и сохранилась.

Тогда же я впервые услышала о Пуарэ. У него на Сене стояло жилое судно и он устроил там вечеринку и пригласил Фернанду и Пабло. Он подарил Фернанде красивый розовый шарф с золотой бахромой и еще фантази из стекляруса чтобы прикалывать на шляпу, очень необычно по тем временам. А она передарила эту штучку мне и я потом еще много лет носила ее на маленькой соломенной шляпке с острым верхом под кепи. Может и сейчас где лежит.

Еще там был самый младший кубист. Я так и не выяснила как его звали. Его тогда призвали в армию а вообще-то прочили его в дипломаты. Что с ним стало и получился ли из него художник я тоже не знаю. Единственное что мне известно что все его называли самый младший кубист.

У Фернанды в то время завелась новая подруга о которой она часто со мной говорила. Звали ее Эва и жила она с Маркусси. И однажды вечером они пришли на рю де Флёрюс все

четверо, Пабло, Фернанда, Маркусси и Эва. Мы тогда впервые увидели Маркусси а следующий раз был только много-много лет спустя.

Я прекрасно понимала почему Фернанде так нравится Эва. Я уже говорила что кумиром Фернанды была Ивлин Toy, маленькая ростом и сугубо отрицательная героиня. А тут была Ивлин Toy на французский манер, маленькая ростом и сугубо положительная.

Вскоре после этого к Гертруде Стайн пришел как-то раз Пикассо и сказал что принял решение снять мастерскую на рю Равиньян. Ему там работалось лучше. Старую снять уже не получится но есть еще одна этажом ниже. И вот однажды мы пошли туда к нему в гости. Его не оказалось дома и Гертруда Стайн пошутила оставила визитную карточку.

Через несколько дней мы пошли туда еще раз и Пикассо как раз работал над картиной на которой была надпись ma jolie[60] а в нижнем углу была записана маслом визитная карточка Гертруды Стайн. Когда мы вышли Гертруда Стайн сказала, Фернанда на ma jolie не тянет, интересно кто бы это был. Через несколько дней все разъяснилось. Пабло уехал из города и не один а с Эвой.

Дело было весной. У них у всех была тогда привычка ездить на лето в Сере близ Перпиньяна может из-за Маноло, и они всем скопом несмотря ни на что все равно туда отправились. Фернанда там была с четой Пишо а Эва с Пабло. Война там шла еще та а потом все вернулись в Париж.

Однажды вечером, мы тоже как раз вернулись, пришел Пикассо. Они с Гертрудой Стайн долго проговорили с глазу на глаз. Пабло приходил, сказала она когда проводила его и вернулась в дом, и он сказал насчет Фернанды одну замечательную штуку, он сказал ему всегда было трудно устоять перед ее красотой но в мелочах она невыносима. А потом она добавила что Пабло и Эва поселились теперь на бульваре Распай и что мы завтра же к ним туда сходим.

Некоторое время спустя Гертруда Стайн получила письмо от Фернанды, весьма достойное, написанное в той сдержанной манере которая вообще свойственна француженкам. Она писала что хотела бы довести до сведения Гертруды Стайн что она прекрасно отдает себе отчет в том что их дружба держалась на Пабло и что хотя Гертруда Стайн всегда выказывала к ней всяческие знаки уважения и приязни теперь когда они с Пабло расстались и не может быть в принципе и речи о каких бы то ни было дальнейших между ними отношениях и поскольку дружба держалась исключительно на Пабло вопрос выбора отпадает сам собой. Что воспоминания о тех временах у нее навсегда останутся самые теплые и что она оставляет за собой право, если появится в том нужда, рассчитывать на доброе расположение к ней Гертруды Стайн.

Вот так Пикассо и покинул Монмартр чтобы никогда больше туда не вернуться.

Когда я в первый раз попала на рю де Флёрюс Гертруда Стайн вычитывала гранки Трех жизней. Вскоре я стала помогать ей в этой работе и через некоторое время книга вышла из печати. Я спросила у нее разрешения подписаться на услуги агентства вырезок Ромейк, поскольку в детстве обожала рекламу Ромейк в сан-францисском Аргонавте. Вскоре они начали высылать нам газетные вырезки.

Просто удивительно какое количество газет обратило внимание на эту книгу, выпущенную на собственные средства да еще и совершенно никому не известным автором. Больше всего понравилась Гертруде Стайн заметка в Канзас-Сити стар. Она часто задавалась вопросом и тогда и в последующие годы кто бы это мог быть, тот человек который написал такую рецензию но так этого никогда и не узнала. Это была очень дельная рецензия и написана с большим уважением и тактом. Позже когда ее огорчали чьи-нибудь другие отзывы она всегда вспоминала об этой рецензии которая в те времена очень ей помогла. В Композиции и объяснении[61] она говорит, когда ты пишешь вещь она тебе ясна а вот потом ты начинаешь сомневаться, но потом ты перечитываешь заново и заново уходишь в нее с головой точно так же как тогда когда писала.

Еще ее порадовало в связи с той первой книгой очень лестное письмо от Г.Дж. Уэллса.

Она потом много лет хранила его отдельно от прочих, и оно было ей очень дорого. Она тогда написала ему и они много раз договаривались о встрече но так уж вышло что не судьба. А теперь уже вряд ли.

В то время Гертруда Стайн писала Становление американцев. Из истории одной семьи книга сделалась историей всех тех с кем та семья была знакома а потом и вовсе историей всех человеческих типов и каждого человека в отдельности. Но при всем том там был герой и он должен был умереть. В тот день когда он умер мы встретились с Гертрудой Стайн на квартире Милдред Олдрич. Милдред очень любила Гертруду Стайн и ей было очень интересно чем закончится книга. Там больше тысячи страниц а перепечатывала книгу я.
Я часто повторяю что невозможно до конца понять картину или какой угодно другой предмет если вы каждый день не вытираете с него пыль и невозможно до конца понять книгу если вы не перепечатали ее или не вычитали гранки. Тогда она что-то такое с вами делает чего не происходит при просто чтении. Много-много лет спустя Джейн Хип сказала что она смогла по достоинству оценить творчество Гертруды Стайн только после того как стала держать корректуру.

Когда Становление американцев было дописано до последней точки, Гертруда Стайн принялась за следующий текст который тоже должен был стать длинным и который она озаглавила так Длинная веселая книга[62] но только длинным он не получился, ни он ни еще один начатый в то же самое время Много много женщин потому что им обоим пришлось потесниться потому что она принялась писать портреты. Вот так она и принялась писать портреты.

По вечерам в субботу Элен оставалась дома с мужем, то есть она все время порывалась прийти но мы ей часто говорили что не надо. Я люблю готовить, если надо за пять минут состряпать обед так равной мне просто нет, а кроме того Гертруде Стайн время от времени хотелось чтобы я приготовила что-нибудь чисто американское. Как-то раз в субботний вечер я как раз готовила такое блюдо а потом позвала Гертруду Стайн ужинать она была в студии. Она пришла вся такая возбужденная и никак не хотела садиться. Давай-ка я тебе кое-что покажу, сказала она. Нет сказала я это нужно есть горячим. Нет, сказала она, сначала посмотри. Гертруде Стайн вообще не нравится когда еда горячая а мне нравится когда горячая, мы с ней все время по этому поводу ссоримся Она признает что можно подождать пока остынет но если уж наложено то разогреть никак нельзя так что у нас уговор и я подаю горячее горячим как мне по вкусу. Но как я ни упиралась а еда тем временем стыла мне все-таки пришлось сперва читать. У меня как

будто до сих пор перед глазами те крохотные странички из блокнота исписанные с обеих сторон То был портрет под названием Ада, первый в Географии и пьесах. Я начала читать и мне показалось что она меня разыгрывает и я подняла шум, вот и сейчас она говорит что я поднимаю шум насчет моей автобиографии[63]. Потом я дочитала до конца и мне ужасно понравилось. А потом мы сели ужинать.

Засим последовала долгая череда портретов. Она практически на каждого с кем она была тогда знакома написала портрет, во всех мыслимых манерах и стилях.

Следом за Адой появились портреты Матисса и Пикассо, и Стиглиц который проявил немалый интерес и к ним и к самой Гертруде Стайн напечатал их в специальном номере Камера Уорк.

Затем она стала писать короткие портреты всех кто бывал в доме. Написала портрет Артура Фроста, сына А.Б. Фроста американского художника-иллюстратора. Фрост был учеником Матисса и был так горд когда прочел свой портрет и обнаружил что тот на полных три страницы длиннее и портрета Матисса и портрета Пикассо, это надо было слышать.
А.Б. Фрост как-то раз с досадой сказал Пату Брюсу который вывел его сына на Матисса мол какая жалость что Артур не понимает что став художником в привычном смысле слова он добился бы и славы и приличных денег. Вы можете отвести коня к воде но вот заставить его пить вы не сможете, ответил Пат Брюс. По большей части кони пьют, мистер Брюс, сказал на это А.Б. Фрост.

Брюс, Патрик Хенри Брюс, был одним из самых давних и самых рьяных учеников Матисса и вскоре сам научился писать этаких маленьких Матиссов, но счастья это ему не принесло. Как-то раз он объяснял Гертруде Стайн отчего он несчастлив и сказал так, принято говорить о тяжкой доле великих художников, о том что великие художники трагически несчастны но в конце концов они великие художники. Художник мелкий так же трагически несчастен как великие художники и доля у него не менее тяжкая вся разница в том что он не великий художник.

Она сделала портрет Надельмана, и еще портреты протеже скульпторши миссис Уитни, Ли и Рассела и еще портрет Харри Фелана Гибба, ее первого и самого верного из друзей-англичан. Она сделала портреты Мангена и Роше и Пурмана и Давида Эдштрема, толстого шведского скульптора который женился на главе парижского отделения Христианской науки[64] и пустил ее по миру, даму конечно а не Христианскую науку. И еще Бреннера, того Бреннера который скульптор и который ни одной своей работы так и не закончил. Техника у него была просто блестящая и куча навязчивых идей в придачу и они мешали ему работать. Гертруде Стайн он всегда очень нравился нравится и теперь. Однажды она позировала ему несколько недель подряд и он сделал прекрасный скульптурный портрет жаль что незаконченный. Бреннер и Коуди потом стали издавать маленький альманах под названием Сойл[65] и выпустили несколько номеров и были одни из первых кто стал печатать Гертруду Стайн. Единственный журнал тоже маленький который их опередил назывался Роуг[66], издателем был Аллан Нортон и там напечатали описание Galerie Lafayette. Понятное дело это все случилось много позже и благодаря Карлу Ван Вехтену.

Еще она сделала портреты Этты Коун и ее сестры по имени доктор Кларибел Коун.
Еще она сделала портреты мисс Марс и мисс Сквайерс под названием мисс Ферр и мисс Скин. Были еще портреты Милдред Олдрич и ее сестры. Каждому давали прочесть свой портрет и всем очень нравилось и было очень весело. На это все ушла большая часть зимы а потом мы отправились в Испанию.

В Испании Гертруда Стайн начала писать вещи из которых выросли потом Нежные кнопки. От Испании я была просто без ума. Мы ездили в Испанию несколько раз и с каждым разом

она мне нравилась все сильнее и сильнее. Гертруда Стайн говорит что на мою беспристрастность всегда можно положиться если только речь не идет об Испании и об испанцах.
Мы прямиком поехали в Авилу и я тут же влюбилась в Авилу, я тут останусь навсегда настаивала я. Гертруда Стайн очень расстроилась, Авила это конечно здорово однако, она тоже настаивала на своем, без Парижа ей никак нельзя. А мне нужна была только Авила.

Мы так здорово с ней тогда поссорились. И все-таки остались в Авиле на десять дней а поскольку святая Тереза была девической любовью Гертруды Стайн нам там было совершенно замечательно. В написанной через несколько лет опере Четверо святых[67] она описывает тот самый ландшафт[68] который так глубоко меня тронул.

Потом мы отправились в Мадрид и там повстречали Джорджиану Кинг из Брин Мор, старую знакомую Гертруды Стайн еще по Балтимору. Джорджиана Кинг написала несколько самых интересных критических статей по Трем жизням если иметь в виду первые отзывы конечно. Она тогда как раз готовила переиздание Соборов Испании Стрита и по этой причине изъездила Испанию вдоль и поперек Она дала нам целую кучу очень дельных советов.

Гертруда Стайн носила тогда коричневый вельветовый костюм, жакет и юбку, маленькую соломенную шляпу под кепи, ей такие плела одна женщина из Фьезоле, сандалии и еще она часто брала с собой трость. В то лето набалдашник у трости был янтарный. В таком же примерно костюме только без шляпы и без трости Пикассо ее и написал на своем знаменитом портрете. Для Испании это был идеальный костюм, все думали что она из какого-нибудь духовного ордена и к нам всегда относились с предельным почтением. Помнится как-то раз монахиня показывала нам сокровища одной монастырской церкви в Толедо. Мы были у самых алтарных ступеней. И тут вдруг страшный грохот, Гертруда Стайн уронила трость. Монахиня бледнеет, молящиеся поднимают головы. Гертруда Стайн подбирает свою трость и обернувшись

к перепуганной монахине пытается ее утешить, да нет не беспокойтесь не разбилась.
Я во времена испанских наших путешествий носила то что у меня называлось мой испанский наряд. Я одевала черное шелковое летнее пальто, черные перчатки и черную шляпку, и позволяла я себе одну-единственную вольность прелестный букетик искусственных цветов на шляпку. Этот букетик был предметом постоянного и неуемного любопытства местных крестьянок и они имели обыкновение самым церемонным образом просить у меня позволения потрогать цветы, чтобы убедиться что они и в самом деле искусственные.
В то лето мы отправились в Куэнку, нам о ней рассказал Харри Гибб английский художник Харри Гибб человек необычайный, он всегда все знал заранее. В молодости он был преуспевающим художником-анималистом в Англии, он родился на севере Англии, потом он женился и уехал в Германию, там ему перестало нравиться то что он делает и он услышал о том что в Париже появилась новая школа живописи. Он приехал в Париж и тут же попал под влияние Матисса. Потом он заинтересовался Пикассо и какое-то время работал в очень интересной манере сочетавшей влияния этих двух художников. Потом все это вместе взятое привело его к чему-то новому что едва ли не точь-в-точь предвосхищало послевоенные искания сюрреалистов.

Единственное чего ему недоставало так это качества которое французы назвали бы saveur[69], что можно вероятно передать как общее очарование картины. А поскольку этого не было внимание французской публики было для него заказано. А английской публики в то время понятное дело просто-напросто не существовало. Для Харри Гибба настали тяжелые времена. С ним кстати сказать такое случалось почти постоянно. Он и его жена Бриджет одна из самых приятных жен гениев из тех с кем мне приходилось сидеть они не теряли надежды и встречали трудности лицом к лицу, вот только одним тяжелым временам на смену приходили другие не менее тяжелые. Но потом все стало несколько проще. Он нашел себе пару покровителей которые в него

верили и как раз в это самое время, 1912—1913, он уехал в Дублин и устроил там выставку своих работ и это была целая эпоха. Как раз в это самое время он захватил с собой несколько копий портрета Мейбл Додж на вилле Курониа, Мейбл Додж напечатала его во Флоренции, и как раз в это самое время дублинские писатели слышали в кафе как Гертруду Стайн читают вслух. Доктор Гогарти, гостеприимец и почитатель Харри Гибба, лично любил почитать Гертруду Стайн вслух и другим тоже давал почитать ее вслух[70].

Потом пришла война и звезда бедняги Харри закатилась, и потом была только долгая и безнадежная борьба. Были свои взлеты и падения, и больше падений чем взлетов, и только недавно ему опять улыбнулась фортуна. Гертруде Стайн они были дороги оба и она всегда была уверена в том что двое художников из ее поколения обречены на посмертную славу, поскольку жизнь им выпала сугубо трагическая и дожить не дано, и эти художники Хуан Грис и Харри Гибб. Хуану Грису который мертв уже пять лет начинают понемногу воздавать должное. Харри Гибб все еще жив и все еще безвестен. Гертруда Стайн и Харри Гибб всегда оставались очень верными и очень близкими друзьями. Один из своих самых первых портретов она написала с него, его напечатали в Оксфорд ревью а потом он вышел в Географии и пьесах.

Итак Харри Гибб рассказал нам о Куэнке и мы поехали по узенькой железной дороге которая выписывала петли а потом оборвалась в самой середине какого-то нигде вот вам и Куэнка.

Мы были в восторге от Куэнки и население Куэнки было в восторге от нас. И восторгов было столько что это начинало причинять нам неудобства. Потом ни с того ни с сего, мы в тот день как раз отправились на прогулку, местные жители, и в особенности дети, стали держаться от нас на расстоянии. Через некоторое время к нам подошел человек в форме отдал нам честь и сказал что он здешний полицейский и что сам губернатор лично дал ему распоряжение следовать за нами на почтительном расстоянии ежели нам вздумается обойти окрестности и следить чтобы местные жители нас не обижали и что он надеется что это не причинит нам особых неудобств. Он и в самом деле не причинил нам никаких неудобств, он был само очарование и показал нам такие прелестные места до которых мы сами ни за что бы не добрались. Такова была Испания в былые дни.

Наконец мы вернулись обратно в Мадрид и там открыли для себя Архентину[71] и бой быков. Архентину буквально только что открыли молодые столичные журналисты. Мы наткнулись на нее в мюзик-холле, мы ходили по мюзик-холлам смотреть на испанские танцы, и после того как мы в первый раз ее увидели мы стали ходить туда на каждое дневное и на каждое вечернее представление. Еще мы ходили на бой быков. Поначалу я очень расстраивалась и Гертруде Стайн приходилось говорить мне, теперь смотри, а теперь не смотри, покуда наконец я не приучилась смотреть не отрываясь.

Под конец мы приехали в Гранаду и на какое-то время там задержались и Гертруда Стайн ужасно много там работала. Она всегда любила Гранаду. Именно здесь она впервые познакомилась с Испанией, когда еще училась в колледже когда сразу после испано-американской войны они с братом решили объездить Испанию. Они прекрасно провели время и она очень любит рассказывать историю о том как они в чьем-то доме сидели в столовой и говорили с одним бостонцем и с его дочерью и тут вдруг раздался жуткий вопль, рядом закричал осел. Что это, спросила вздрогнув юная жительница Бостона. А это, ответил ее отец, это последний вздох мавра.

Нам было хорошо в Гранаде, мы познакомились с множеством очень приятных людей и англичан и испанцев и именно там и тогда стиль Гертруды Стайн стал понемногу меняться. Она говорила что до той поры ее интересовала исключительно внутренняя жизнь человека, его характер и все то что происходило у него внутри, и только тем летом она впервые почувствовала

желание запечатлеть сам ритм видимого мира.

Это был долгий и мучительный процесс, она всматривалась, вслушивалась а потом описывала. Ее от века мучила, и мучит до сих пор, проблема соотношения внешнего и внутреннего. Одна из кардинальнейших проблем которые не дают ей покоя в отношении живописи связана с той главной трудностью которой не может не чувствовать художник и из-за которой он и принимается порою писать натюрморты, а трудность состоит в том что в конечном счете человека написать нельзя. Не так давно она еще раз уверовала в то что один художник способен предложить свой вариант решения этой проблемы. Она заинтересовалась Пикабиа который до сих пор не вызывал в ней никакого интереса заинтересовалась просто потому что он по крайней мере отдает себе отчет в том что если ты не решишь своих творческих проблем в отношении того как писать человека ты их вообще никогда не решишь. И есть один из последователей Пикабиа, который поставил перед собой эту проблему, но решит ли он ее вот вопрос. Может быть нет. Во всяком случае именно об этом она теперь говорит и думает и отныне положено начало ее собственной на этом поприще борьбе.
Как раз тогда она написала Сьюзи Асадо и Пресиосийю и Цыган в Испании. В своих попытках описать она экспериментировала со всем и вся. Она попробовала даже придумывать слова но вскоре отказалась от этой техники. Ее материалом был данный конкретный английский язык и нужно было достичь цели, решить проблему только через этот данный конкретный английский язык. Использование выдуманных слов ей не нравилось, то была попытка бегства в мнимую логику чувств.

Нет, она была верна своей цели, хотя вернувшись в Париж продолжала описывать предметы и составила из этих описаний комнат и предметов вместе с первыми еще испанскими экспериментами сборник Нежные кнопки.

И все-таки главным предметом ее интереса всегда были люди отсюда и нескончаемая череда портретов.
Вернулись мы как всегда на рю де Флёрюс.
В числе тех кто произвел на меня самое сильное впечатление когда я впервые попала на рю де Флёрюс была Милдред Олдрич.

Милдред Олдрич было тогда чуть за пятьдесят, крепко сбитая энергичная женщина с лицом Джорджа Вашингтона, седая и всегда в безукоризненно чистых свежих платьях и перчатках. В разношерстной многонациональной толпе гостей на рю де Флёрюс глаз выхватывал ее в первую же минуту и всякий раз на ней отдыхал. Она была из тех людей о которых Пикассо говаривал, он кстати и в самом деле о ней такое говорил, c'est elle qui fera la gloire de l'Amerique[72]. Рядом с ней хотелось гордиться собственной страной, которая производит на свет таких как она.

После того как ее сестра уехала в Америку она жила одна на самом верхнем этаже в доме на углу бульвара Распай и небольшого тупичка под названием рю Буассонад. На окошке у нее стояла огромная клетка битком набитая канарейками. Что ж, думали мы, это просто оттого что она любит канареек Ничуть не бывало. Какая-то из подруг однажды оставила у нее на время отъезда канарейку в клетке. Милдред ухаживала за канарейкой со всей душой, а по-другому она и не умела. На что обратила внимание другая подруга и сделала вполне естественный вывод что Милдред любит канареек и подарила ей еще одну.
Милдред стала со всей душой ухаживать за двумя канарейками и канареек становилось все больше и клетка все время росла в размерах пока не настал 1914 год и она не переехала в Юири на Марнском взгорье и отдала кому-то своих канареек Она даже нашла предлог в деревне кошки и они канареек съедят. А на самом деле как она мне потом призналась дело было в том что она просто терпеть не могла канареек.

Милдред была великолепная хозяйка. Я помню так удивилась, у меня о ней было совсем

другое представление, когда однажды во второй половине дня зашла к ней в гости и застала ее за починкой постельного белья и делала она это лучше не бывает.

Милдред обожала каблограммы[73], она обожала оставаться на мели, или вернее сказать она обожала тратить деньги а поскольку ее доходы хоть и немалые все-таки имели свой предел, Милдред хронически сидела на мели. Она в то время занималась заключением контрактов на постановку Метерлинковой Синей птицы на американской сцене.

Переговоры требовали бесчисленных каблограмм, в моих первых воспоминаниях о Милдред она непременно приходит в нашу маленькую квартирку на рю Нотр-Дам-де-Шан поздно вечером и просит одолжить ей денег на длинный кабель. Через несколько дней деньги возвращались в сопровождении великолепной азалии которая стоила в пять раз больше одолженной суммы. Стоило ли удивляться что она все время была на мели. Но как ее слушали. Ни один человек в мире не умел рассказывать истории так как это делала Милдред. И я вижу ее как сейчас на рю де Флёрюс она сидит в одном из глубоких тамошних кресел и людей вокруг нее становится все больше а она все рассказывает и рассказывает.
Гертруда Стайн была ей очень симпатична, и был интерес к ее творчеству, и был энтузиазм по поводу Трех жизней, и глубочайшее впечатление плюс некоторая озадаченность от Становления американцев, и сплошное расстройство от Нежных кнопок, но она всегда была совсем своя и пребывала в уверенности что если Гертруда Стайн что-то делает значит есть на то свои причины и оно того стоит.

Она была такая счастливая такая гордая когда в тысяча девятьсот двадцать шестом году Гертруда Стайн посвятила ей лекцию которую читала в Кембридже и в Оксфорде и так это было трогательно. Гертруда Стайн непременно должна объявиться у нее перед отъездом и прочесть эту лекцию ей. Гертруда Стайн так и сделала, к большому взаимному удовольствию.
Милдред Олдрич нравился Пикассо и даже Матисс ей тоже нравился, то есть как люди, но вот кроме того сплошное расстройство. Однажды она меня спросила, Элис, скажите мне это и в самом деле хорошо, они и в самом деле пишут хорошо, я знаю что Гертруда так считает и Гертруде конечно виднее, но правда может это все просто fumesterie, может это все одно сплошное надувательство.

Такие дни сомнений у нее случались но Милдред Олдрич все это было по душе. Она любила приходить сама и любила приводить других людей. Она привела очень многих.

Это она привела Хенри Макбрайда который писал тогда в Нью-Йорк сан. И это именно Хенри Макбрайд не позволял публике забыть о Гертруде Стайн на протяжении всех этих нелегких лет. Смейтесь если вам угодно, говорил он ее недоброжелателям, но смейтесь вместе с ней а не над ней, и вы получите гораздо больше удовольствия.

Хенри Макбрайд не верил в успех у широкой публики. Он вас погубит, он вас погубит, так он говорил. Но Хенри, с грустью спрашивала его Гертруда Стайн, неужели вам кажется что я никогда не буду иметь успеха, вы знаете, мне бы все же хотелось хоть чуточку. Вспомните о моих неопубликованных рукописях. Но Хенри Макбрайд был неумолим, лучшее что я могу вам пожелать, повторял он, так это чтоб успеха вы не знали.

Больше и желать нечего. На этот счет у него сомнений не было.

Он однако был страшно рад когда с Милдред[74] все прошло на ура и теперь он говорит что мол пришло то время когда Гертруда Стайн может потешить себя малой толикой публичной славы. Он считает что теперь задеть это уже ее всерьез не заденет.

Примерно в то же самое время в доме появился Роджер Фрай[75]. Он привел Клайва Белла[76] и миссис Клайв Белл а потом еще много всякого другого народа. Клайв Белл в те времена был бесплатным приложением к этой паре. Нельзя сказать чтобы он был в восторге от того что его жена и Роджер Фрай с головой ушли в великие произведения искусства. И он так странно к

этому всему относился. Тогда он был очень забавный, потом когда он сделался настоящим искусствоведом забавности в нем поубавилось.

Роджер Фрай был само очарование, очаровательный гость и очаровательный хозяин; [77] позже когда мы приехали в Лондон он вывез нас за город на день.

Увидев портрет Гертруды Стайн кисти Пикассо он пришел в полный восторг. Он написал о нем статью в Берлингтон ревью и проиллюстрировал ее двумя стоящими в ряд фотографиями, на одной фотографии был этот самый портрет а на другой фотографии портрет кисти Рафаэля. И он утверждал что по художественной ценности эти два портрета равны. Он привел в дом несметное число людей. Англичан там вскоре была уйма, были Огастес Джон[78] и Лэм, Огастес Джон все смотрел удивлялся и был не слишком трезв, а Лэм довольно странный и такой хорошенький.

Примерно в это время Роджер Фрай обзавелся сонмом юных прозелитов. Среди них был Уиндем Льюис[79]. Уиндем Льюис, худой и длинный, очень походил на молодого француза у которого вдруг ни с того ни с сего завелись деньги, может просто потому что ноги у него были ну очень французские, или по крайней мере туфли. Он обычно приходил и сидел и мерил картины. Не то чтобы он прямо-таки подходил к ним с линейкой и принимался их измерять но вид у него был точь-в-точь такой как будто именно сейчас он страшно занят тем что снимает наиточнейшую мерку с полотна, с каждой линии на этом полотне да и вообще со всего на свете что может ему пригодиться. Гертруде Стайн он даже нравился. А в тот день когда он пришел и стал в подробностях рассказывать о своей ссоре с Роджером Фраем она его просто полюбила. Роджер Фрай уже заходил за несколько дней до этого и в подробностях об этой ссоре рассказал. Рассказывали они одну и ту же историю но только выходило у них по-разному, ну очень по-разному.

Примерно в это же время начал захаживать Причард сотрудник сначала Бостонского музея изобразительных искусств а позже Кенсингтонского музея. Причард привел за собой множество юных оксфордцев. Они прекрасно смотрелись на фоне интерьера и только что не молились на Пикассо. Им казалось что он распространяет вокруг себя сияние да в каком-то смысле так оно и было. Вместе с юными оксфордцами пришел Томас Уиттемор из университета Тафтса. Он был весь такой свежий и обаятельный а потом однажды и вовсе привел Гертруду Стайн в полный восторг когда сказал, все голубое просто прелесть.

И каждый кого-нибудь приводил. Как я уже сказала сам характер субботних вечеров понемногу менялся, то есть я хочу сказать, менялись те люди что приходили в дом. Кто-то привел инфанту Эулалию и приводил ее несколько раз. Ей понравилось и прекрасная память вежливость особ королевской крови она кажется навсегда запомнила как меня зовут по крайней мере много лет спустя когда мы случайно встретились с ней на Вандомской площади она вспомнила. Когда она впервые вошла в студию она кажется немного испугалась Место показалось ей довольно странным но постепенно она освоилась и даже очень.
Леди Кьюнард привела свою дочь Нэнси, которая была тогда совсем маленькой девочкой, и на полном серьезе велела ей навсегда запомнить этот вечер.

0

8

Кто еще приходил. Их было так много. Масса людей пришла с баварским министром. Очаровательную публику приводил Жак-Эмиль Бланш, и Альфонс Канн тоже. Была еще
леди Отолайн Моррел[80] очень похожая на дивную женскую реинкарнацию Дизраэли и высокая и до странности робко запнувшаяся в дверях. Была еще какая-то голландская особа почти что королевской крови которую почему-то бросил ее эскорт и которой пришлось самой идти ловить такси и вид у нее все это время был напуганный донельзя.

Была еще румынская принцесса, и ее таксисту надоело ждать. Вошла Элен и громогласно

объявила что таксист больше ждать не намерен. И тут же раздался громоподобный стук в дверь, и таксист лично объявил во всеуслышанье что больше он ждать не намерен.

Разнообразию не было конца. И приходили все и ни для кого не делалось исключений. Гертруда Стайн сидела тихо-мирно на стуле и все кому хватило стульев тоже сидели,

остальным приходилось стоять. Были близкие друзья которые садились вокруг печки и говорили и было много чужаков которые то приходили то уходили. Я помню это как сейчас.

Как я уже сказала каждый считал своим долгом кого-нибудь привести. Уильям Кук привел множество чикагских дам, очень богатых и толстых или равно богатых но высоких стройных и красивых. В то лето мы обнаружили на карте Балеарские острова и отправились на остров Майорка и на небольшом суденышке которое туда ходило вместе с нами оказался Кук. Он тоже нашел их на карте. Мы пробыли там не слишком долго он же поселился на все лето, а потом поехал туда снова и стал первой одинокой ласточкой из той огромной толпы американцев которые с тех пор успели открыть для себя Пальму[81]. Потом мы тоже еще раз туда съездили во время войны.

Тем же летом Пикассо дал нам рекомендательное письмо к другу юности к некому Равентосу[82] из Барселоны. А он разговаривает по-французски, спросила Гертруда Стайн, Пабло хохотнул, даже лучше твоего Гертруда, ответил он.

Равентос принял нас лучше не бывает, он и потомок де Сото повсюду нас возили два долгих дня, а дни были долгими потому что весьма значительная их часть приходилась на ночь. У них, даже в те давние времена, был автомобиль и они возили нас в горы смотреть ранние церкви. Мы во весь опор мчались в гору а потом слава богу чуть медленней спускались вниз и примерно через каждые два часа съедали по обеду. Когда в конце концов часам к десяти вечера мы вернулись обратно в Барселону они сказали, ну теперь пожалуй по аперитиву а потом пойдем ужинать. От такого количества еды быстро устаешь но нам понравилось.

Позже и в самом деле много позже буквально несколько лет назад Пикассо представил нам еще одного друга юности.

Они с Сабартесом[83] были знакомы с тех пор как им обоим было по пятнадцать лет но поскольку еще до того как Гертруда Стайн познакомилась с Пикассо Сабартес уехал в Южную Америку, в Уругвай, в Монтевидео, она ничего о нем не слышала. Однажды несколько лет тому назад Пикассо прислал весточку что приведет к нам Сабартеса.

Сабартес, еще в Уругвае, прочел в каких-то журналах несколько текстов Гертруды Стайн и стал большим поклонником ее таланта. Ему ни разу не приходило в голову что Пикассо может быть с ней знаком. Впервые за все эти годы приехав в Париж он зашел к Пикассо и рассказал ему об этой самой Гертруде Стайн. Так мы с ней старые друзья, сказал Пикассо, и вообще это единственный дом в который я хожу. Возьми меня с собой, сказал Сабартес, вот они и пришли.

Гертруда Стайн с испанцами друзья от природы и на этот раз тоже получилась дружба. Примерно в то же самое время в Париже устроили большую выставку футуристы,
итальянские футуристы и эта выставка наделала много шума. Все были полны ожиданий а поскольку выставку давали в одной из самых известных галерей все пошли. Жак-Эмиль Бланш был жестоко разочарован. Мы нашли его в саду Тюильри он ходил с места на место и его била дрожь и он сказал, с виду вроде бы хорошо а на самом деле. А на самом деле нет, сказала Гертруда Стайн. Ох, как вы меня утешили, сказал Жак-Эмиль Бланш.

Все футуристы во главе с Северини так и вились вокруг Пикассо. Он их всех привел в дом. Маринетти насколько я помню пришел сам и несколько позже. Но как бы то ни было футуристы показались всем очень скучными.

Однажды вечером на рю де Флёрюс пришел Эпстайн, скульптор. Когда Гертруда Стайн в первый раз приехала в Париж в тысяча девятьсот четвертом году, Эпстайн был худосочный

весьма недурной из себя весьма грустный призрак имевший обыкновение то появляться то исчезать среди роденовских статуй в Люксембургском музее. Он сделал иллюстрации к серии очерков Хатчинса Хэпгуда о гетто и приехал на эти деньги в Париж и очень бедствовал. Теперь же, когда я увидела его в первый раз, он приехал в Париж устанавливать своего сфинкса, памятник Оскару Уайльду, к Оскару Уайльду на могилу[84].

Он был большой и довольно толстый, не то чтобы невзрачный но и красавцем не назовешь. Жена у него англичанка и такой как у нее уникальной пары карих глаз я в жизни больше не встречала, ни даже оттенка такого ни в чьих других глазах.

Доктор Кларибел Коун из Балтимора если уж появлялась то появлялась царственно и уходила так же. Ей нравилось читать Гертруду Стайн вслух и получалось это у нее очень-очень хорошо. Ей нравились непринужденность и обходительность и комфорт. Она и ее сестра Этта отправились путешествовать. Единственная свободная комната в гостинице оказалась неудобной. Этта принялась упрашивать сестру не обращать внимания поскольку им нужно было переночевать всего одну ночь. Этта, ответила ей доктор Кларибел, эта ночь ничуть не менее важна чем всякая другая и я хочу чтоб мне было удобно. Когда началась война она как раз была в Мюнхене принимала участие в каких-то научных исследованиях.
И уехать просто не смогла потому что путешествовать с комфортом было никак невозможно. Доктор Кларибел вызывала во всех нас чувство искреннего восхищения.
Много лет спустя Пикассо нарисовал ее портрет.
Эмили Чэдбурн тоже заходила, это она привела леди Отолайн Моррел и еще массу всяких бостонцев.

Милдред Олдрич привела однажды личность и вовсе необыкновенную, Майру Эджерли. Я тут же вспомнила как давным-давно когда я была совсем девочка и пошла на бал-маскарад, бал Марди Гра в Сан-Франциско, я видела там очень высокую и очень красивую и очень шикарную женщину. Это была молодая Майра Эджерли. Джент, известный фотограф сделал с нее длинную серию снимков, по большей части с кошкой.

Она приехала в Лондон как художница-миниатюристка и ей сопутствовал тот феноменальный успех который и в самом деле время от времени случается с американцами в Европе. Она обминиатюрила всех на свете, и королевскую семью в том числе, и при всем том умудрилась сохранить свою обычную искреннюю веселую беспечную откровенную чисто сан-францисскую манеру. А теперь она приехала в Париж немного подучиться. Она познакомилась с Милдред Олдрич и очень к ней привязалась.

Собственно говоря никто иной как Майра в тысяча девятьсот тринадцатом, когда у Милдред стало совсем трудно с деньгами обеспечила ей некоторый стабильный годовой доход и тем дала ей возможность без особых проблем перебраться на Марнское взгорье.

Майре Эджерли совершенно искренне хотелось чтобы о творчестве Гертруды Стайн знало как можно больше людей. Когда Милдред рассказала ей обо всех накопившихся к тому времени неопубликованных рукописях Майра сказала, что-то надо делать. И само собой она взялась за дело.

Она была немного знакома с Джоном Лейном вот она и сказала что нам с Гертрудой Стайн нужно съездить в Лондон. Только сначала Майра должна написать письма и потом еще я должна написать письма всем кому нужно чтобы отрекомендовать им Гертруду Стайн. Она продиктовала мне образец по которому их надо было писать. Я помню что начало там было такое, мисс Гертруда Стайн, знаете вы об этом или нет, является, а дальше полная свобода и можно смело говорить все что нужно сказать.

Майра и в самом деле заставила нас съездить в Лондон зимой девятьсот двенадцатого девятьсот тринадцатого года, на несколько недель. И время мы провели чудесно.

Майра пригласила нас остановиться вместе с ней у полковника Роджерса и миссис Роджерс в Сэррее. Там совсем неподалеку и Ноул и Айтем Моут, прекрасные усадьбы с прекрасными парками. Так я впервые попала в английский загородный дом, если не считать конечно совсем уже давних времен когда все равно дальше детской меня не пускали. Я наслаждалась буквально каждой минутой. Комфорт, живой огонь в каминах, рослые горничные больше всего похожие на несущих благую весть ангелов, роскошные парки, дети, и так все хорошо и просто. И масса всяких безделушек и просто красивых вещей. А что это такое, то и дело спрашивала я у миссис Роджерс, а, это, да я и понятия не имею, когда я вышла замуж и приехала сюда тут все так и было. И у меня появлялось такое чувство, что много-много красавиц невест одна за другой приезжали в этот дом а все эти вещи уже стояли на своих местах.

Гертруде Стайн ездить по загородным усадьбам понравилось гораздо меньше чем мне.

Ей мешал постоянный милый от паузы к паузе ток разговоров, несмолкаемый звук человеческого голоса да еще и говорящего по-английски.

Когда мы в следующий раз приехали в Лондон и вынуждены были застряв в стране из-за начала войны гораздо дольше кочевать по загородным усадьбам наших друзей, ей удавалось отвоевать себе право подолгу оставаться одной и пропускать по крайней мере одну из трех или четырех совместных трапез, и так ей стало даже нравиться.

В Англии нам было очень хорошо. Гертруда Стайн совершенно избавилась от своих давних мрачных воспоминаний о Лондоне и всегда с тех пор ездила в Англию с радостью.

Мы съездили в загородный дом Роджера Фрая и очень мило пообщались с его сестрой-квакершей. Мы съездили к леди Отолайн Моррел и там были все-все-все. Мы съездили к Клайву Беллу. Мы постоянно куда-то ездили, мы ходили по магазинам и заказывали разные разности. У меня до сих пор остались сумочка и шкатулка для драгоценностей. И так это было здорово. И мы все время ездили к Джону Лейну. В общем-то предполагалось что мы каждое воскресенье будем приезжать к нему на чай а еще Гертруда Стайн несколько раз встречалась с ним у него в офисе. Как же хорошо я изучила все магазины вокруг Бодли Хед и все выставленные в них вещи потому что все то время пока Гертруда Стайн была у Джона Лейна и все то время пока они не могли договориться и все то время когда что-то наконец сдвинулось с мертвой точки я ждала снаружи

и разглядывала все что только могла.
В воскресенье по вечерам у Джона Лейна бывало очень весело. Насколько я помню в тот первый наш приезд в Англию мы побывали там дважды.

Джон Лейн очень живо всем интересовался. Миссис Джон Лейн была из Бостона и очень очень добрая.

Вечерний чай у Джона Лейна это было нечто. У Джона Лейна был экземпляр Трех жизней

и еще экземпляр Портрета Мейбл Додж. По каким таким соображениям он отбирал людей которым хотел показать эти книги это тайна покрытая мраком. Ни той ни другой книги он никому так и не дал почитать. Он совал книгу человеку в руки потом забирал ее обратно и говорил еле слышно что Гертруда Стайн сегодня здесь. Никого ни с кем не знакомили. Время от времени Джон Лейн уводил Гертруду Стайн в какую-нибудь комнату и показывал ей картины, странные английские картины всех возможных периодов и школ, некоторые были довольно милые. Иногда он принимался рассказывать историю о том как к нему попала та или иная картина. И кроме этого никогда и ничего о ней уже не говорил. Еще он показал ей множество
рисунков Бёрдсли[85] и они поговорили о Париже.
Когда мы во второй раз пришли к нему в воскресенье он попросил ее еще раз зайти к нему на Бодли Хед Проговорили они тогда очень долго. Он сказал что миссис Лейн прочитала Три жизни и что оценила книгу весьма высоко и что ее мнению он целиком и полностью доверяет. Он спросил Гертруду Стайн когда она в следующий раз собирается приехать в Лондон. Она

ответила что может так сложиться что она и вовсе не соберется больше ехать в Лондон Ну что же, сказал он, вот когда приедете в июле тогда как мне кажется и мы уже будем готовы что-нибудь предпринять. К тому же, добавил он, очень может так случиться что я смогу навестить вас в Париже в начале весны.

Вот так мы и уехали из Лондона. В общем и целом мы были собой очень даже довольны. Мы прекрасно провели время а у Гертруды Стайн первый раз в жизни были настоящие переговоры с издателем.

Милдред Олдрич часто приводила людей целыми компаниями в дом по вечерам в субботу. Однажды вечером с ней пришла целая куча людей и среди них была Мейбл Додж. Я прекрасно помню какое впечатление она тогда на меня произвела.

Это была крепко сбитая женщина и волосы падали на лоб такой густой-густой и плотной челкой, тяжелые длинные ресницы и очень красивые глаза и очень очень старомодное кокетство. Голос у нее был чудный. Она сразу напомнила мне кумира моей юности, актрису Джорджию Кейвен. Она пригласила нас приехать пожить у нее во Флоренции. Мы вообще-то собирались как обычно на лето в Испанию но к осени должны были вернуться обратно в Париж и вот может тогда. Когда мы вернулись нас дожидались телеграммы от Мейбл Додж несколько штук и все с пометкой срочная и везде нас просили приехать на виллу Курониа и мы поехали.

Там было чудесно. Нам понравился Эдвин Додж и Мейбл Додж нам тоже понравилась но больше всех нам понравилась Констанс Флетчер с которой мы собственно там и познакомились.

Констанс Флетчер приехала на день или на два позже нас и я поехала на станцию ее встречать. Мейбл Додж описала мне ее как очень крупную женщину которая будет в лиловом платье и совершенно глухая. На самом деле одета она была в зеленое и была не глухая а просто очень близорукая и она была прелесть.

Ее отец и мать родились в Ньюберипорте, штат Массачусетс, и жили там же. Родители Эдвина Доджа тоже были из этого города и это их с Констанс очень сближало. Когда Мейбл было двенадцать лет ее мать влюбилась в домашнего учителя который преподавал младшему брату Констанс английский язык. Констанс знала что мать хочет сбежать из дому. Целую неделю Констанс не вставала с постели и все плакала а потом уехала вместе с матерью и с будущим приемным отцом в Италию. Поскольку приемный отец был англичанин Констанс стала англичанкой до мозга костей и страстной патриоткой Англии. Отчим был художником и пользовался даже некоторой известностью среди живущей в Италии английской колонии. Когда Констанс было восемнадцать она написала бестселлер под названием Кисмет и была помолвлена с лордом Лавлейсом потомком Байрона[86]. Замуж она за него так и не вышла и с тех пор осталась жить в Италии. Со временем она окончательно обосновалась в Венеции. То есть после того как мать и отец оба умерли. Мне как патриотке Калифорнии всегда очень нравился ее рассказ о том как в Рим, когда она была еще совсем молоденькая, приезжал Хоакин Миллер[87].
Даже и теперь в возрасте относительно преклонном она была дама весьма привлекательная
и эффектная. Я обожаю вышивать и то как она вышивала веночки меня буквально приводило в восторг. Она даже рисунка никакого не делала на ткани, а просто держала ткань в руках время от времени поднося ее вплотную к глазу, и на ткани понемногу сам собой появлялся венок. Она обожала призраков. На вилле Курониа их было два и Мейбл обожала пугать ими заезжих американцев и у нее это получалось как бы между делом и так многозначительно и эффект был потрясающий. Однажды она ужасно напугала целую компанию гостей среди которых были Джо

и Ивонн Дэвидсоны, Флоренс Брэдли, Мэри Фут и многие другие. Под конец для полноты впечатления она пригласила местного священника чтобы тот изгнал духов. Можете себе представить каково было гостям. Но Констанс Флетчер призраков обожала и была в особенности привязана к самому юному из них, к задумчивому духу английской гувернантки

которая когда-то в этом доме покончила с собой.

Как-то утром я зашла в спальню Констанс Флетчер поинтересоваться как она себя чувствует, потому что накануне вечером она была не то чтобы совсем в порядке.

Я вошла и закрыла за собой дверь. Констанс Флетчер такая большая и белая лежала на просторной кровати эпохи Ренессанса какими были меблированы все здешние спальни У двери стоял огромный ренессансный шкаф. Я так чудно провела ночь, сказала Констанс Флетчер, среди ночи мне явился тихий призрак, по правде говоря мы только что с ней расстались. У меня такое впечатление, что она все еще там в шкафу, вы не могли бы открыть шкаф пожалуйста. Я открыла. Ну что, спросила Констанс Флетчер, она там. Я сказала что ничего не вижу. Ну да конечно, сказала Констанс Флетчер.

Мы славно провели время а Гертруда Стайн написала за это время Портрет Мейбл Додж. Еще она написала портрет Констанс Флетчер который позже вошел в Географию и пьесы. Много лет спустя в общем уже после войны в Лондоне я познакомилась с Зигфридом Сассуном[88] на вечере который Эдит Ситуэлл[89] устроила в честь Гертруды Стайн. Он стал говорить о написанном Гертрудой Стайн портрете Констанс Флетчер который прочитал в книге География и пьесы и сказал что впервые заинтересовался творчеством Гертруды Стайн именно прочитав этот портрет. А потом добавил, а вы были с ней знакомы а если были не расскажете ли вы мне что у нее действительно был настолько удивительный голос. Ах так вы ее не знали, спросила я, и была весьма заинтригована. Нет, сказал он, я ни разу ее не встречал, но она поломала мне жизнь. Как так, я была уже не в силах сдержать любопытство. А вот так, сказал он, потому что из-за нее мой отец бросил мать.

Констанс Флетчер написала одну пьесу которая пользовалась большим успехом и долго шла на лондонской сцене называлась она Зеленые чулки но по большому счету вся ее жизнь прошла в Италии. Она в большей степени была итальянкой чем сами итальянцы. Она обожала своего приемного отца и потому была конечно англичанка но в жизни ей прежде всего довлела конечно же искусная и чисто итальянская рука Макиавелли. Она умела плести интриги и плела их на чисто итальянский лад и равных ей в этом искусстве не было даже среди итальянцев и на протяжении долгих лет была нарушительницей спокойствия в Венеции причем не только среди тамошних англичан но и среди итальянцев.
Пока мы жили на вилле Курониа туда приехал Андре Жид. Вечер кстати получился довольно скучный. Тогда же мы познакомились с Мюриел Дрейпер и с Полом Дрейпером. Гертруде Стайн всегда очень нравился Пол Дрейпер. Ей нравился его чисто американский энтузиазм и то как он объяснял всякие вещи и музыкальные и чисто человеческие Он много чего пережил на Диком Западе и это их тоже сближало. Когда Пол Дрейпер уехал обратно в Лондон Мейбл Додж получила от него телеграмму с таким текстом, пропал жемчуг подозреваем второго. Она сильно разволновалась пошла к Гертруде Стайн и спросила что ей теперь делать. Не будите меня, ответила ей Гертруда Стайн, все обойдется. А потом села в кровати, нет ну как сильно сказано, подозреваем второго, просто прелесть, вот только кто он этот второй. Мейбл принялась объяснять что в прошлый раз когда на вилле произошло ограбление полиция сказала что ничего не может поделать потому что никто не смог назвать конкретного подозреваемого и на сей раз Пол чтобы избежать лишних сложностей решил заявить в качестве подозреваемого второго лакея. Пока она все это объясняла пришла вторая телеграмма, жемчуг нашелся. Оказалось что этот самый второй лакей уложил его в коробку с воротничками.

Хавейс и его жена, впоследствии Майна Лой, тоже побывали во Флоренции. Дома у них был полный раздрай потому что они делали ремонт и всюду были рабочие но они умудрились привести его в порядок и устроили нам совершенно роскошный обед. И сам Хавейс и Майна были среди первых кто заинтересовался творчеством Гертруды Стайн. Хавейс читал

Становление американцев в рукописи и пришел в восхищение. Вот только очень просил добавить запятых. Гертруда Стайн сказала что запятые ей без надобности, текст должен быть внятен сам по себе и не нуждаться в том чтобы его поясняли через посредство запятых и вообще запятая это просто знак что нужно сделать остановку и перевести дыхание но человек он и сам должен знать где ему лучше остановиться и перевести дыхание. Но все-таки, поскольку Хавейс ей нравился и даже очень и к тому же подарил ей изысканный рисунок для веера, она отдарилась двумя запятыми. Следует однако заметить что позже перечитывая рукопись она все равно их сняла.

Майне Лой интересно было ничуть не меньше но только ей было понятно и без запятых. Ей вообще всегда все было понятно.

Как только Гертруда Стайн написала портрет Мейбл Додж, Мейбл Додж тут же загорелась его опубликовать. Она и в самом деле отпечатала триста экземпляров и все были обернуты в бумагу под мрамор. Констанс Флетчер вычитывала гранки и нам всем было жуть как приятно. У Мейбл Додж тут же родилась идея что Гертруду Стайн начнут приглашать из имения в имение и везде она будет писать портреты а потом и вовсе начнет писать портреты американских миллиардеров и перед ней откроется в высшей степени увлекательная и прибыльная карьера. Гертруда Стайн очень смеялась. Немного времени спустя мы вернулись в Париж.

Именно в ту зиму Гертруда Стайн начала писать пьесы. Первая называлась так Это случилось пьеса. Она была о званом ужине который давали Харри и Бриджет Гибб. Потом она написала Дамские голоса. Ей до сих пор интересно писать пьесы. Она говорит что ландшафт есть декорация настолько естественная что для поля боя что для пьесы что просто грех не писать пьес.

Флоренс Брэдли, подруга Мейбл Додж, на зиму приехала в Париж. У нее был определенный сценический опыт и ей хотелось самой создать небольшой театр. Ей безумно хотелось поставить эти пьесы на сцене. Демут тоже в это время был в Париже. Его тогда больше интересовала литература нежели живопись и особенно его интересовали эти пьесы. Они с Флоренс Брэдли только о них тогда и говорили.

С тех пор Гертруда Стайн ни разу не видела Демута. Когда она впервые услышала что он занялся живописью ей стало очень любопытно. Они друг другу никогда не писали но время от времени передавали весточки через общих друзей. Демут постоянно просил передать что в один прекрасный день он напишет маленькую такую картину которая устроит его со всех возможных точек зрения и тогда он ей эту картину пришлет в подарок. И понятное дело много лет спустя, а точнее два года назад когда нас не было дома кто-то оставил на рю де Флёрюс маленькую картину с запиской что вот наконец картина которую Демут готов подарить Гертруде Стайн. Восхитительный маленький пейзаж где крыши и окна такие воздушные такие легкие что они они начинают жить собственной таинственной внутренней жизнью как у Готорна или у Генри Джеймса.

Вскоре после этого Мейбл Додж уехала в Америку и в ту же зиму была Арсенальная выставка[90] где широкая публика впервые получила возможность увидеть все эти картины Там показали и Обнаженную спускающуюся по лестнице Марселя Дюшана.

Примерно тогда же познакомились между собой Пикабиа и Гертруда Стайн. Я помню мы ходили к чете Пикабиа на обед и обед удался на славу, Габриэль Пикабиа вся такая живая и веселая, сам Пикабиа живой и черноволосый, а у Марселя Дюшана вид как у юного нормандского крестоносца.

Я всегда прекрасно понимала тот прилив энтузиазма который вызывал приезд Марселя Дюшана в Нью-Йорк в первые годы войны. Один его брат только что скончался от ран, другой был все еще на фронте а сам он был негоден к строевой. Он был чрезвычайно расстроен этим

обстоятельством и ездил в Америку. Там все его любили. Настолько что в Париже ходила тогда дежурная шутка что как только какой-нибудь американец приезжает в Париж первое о чем он спрашивает, а как Марсель. Однажды Гертруда Стайн зашла навестить Брака, а случилось это сразу после войны, и прошла прямо в мастерскую где как раз сидели трое молодых американцев, и она сказал Браку, а как Марсель. Трое молодых американцев подошли к ней затаив дыхание и спросили, вы знаете Марселя. Она рассмеялась, и поскольку успела уже привыкнуть к неизбежной в любом американце уверенности в том что на свете есть один-единственный Марсель, объяснила что жену Брака зовут Марсель и что интересовалась она именно тем как дела у Марсель Брак В те времена особой дружбы между Пикабиа и Гертрудой Стайн как-то не сложилось.

Ее раздражало то какой он методичный и еще то что она называла вульгарностью затянувшегося переходного возраста. Но как ни странно за последний год они очень прониклись друг к другу. Ей теперь очень нравятся его рисунки и его живопись. Все началось с его выставки ровно год назад. Теперь она уверена что пускай его дар в каком-то смысле не является даром художническим у него есть некая идея которая имела имеет и будет иметь невероятную и непреходящую ценность. Она его называет Леонардо да Винчи всякого движения. И это действительно так, он все понимает и все готов изобрести хоть сейчас.
Как только зима Арсенальной выставки подошла к концу Мейбл Додж вернулась в Европу и привезла с собой то что Жак-Эмиль Бланш назвал ее коллекцией des jeunes gens assortis, молодых людей ассорти. В числе прочих там были Карл Ван Вехтен, Роберт Джонс[91] и Джон Рид[92]. Карл Ван Вехтен не пошел с ней на рю де Флёрюс. Он пришел позже весной сам. Прочих двух она привела. Я помню тот вечер когда они все к нам пришли. Пикассо тоже там был. Он критически оглядел Джона Рида и сказал, le genre de Braque mais bea-coup moins rigolo, что-то вроде Брака только куда менее забавный. Еще я помню как Рид рассказывал мне о своей поездке в Испанию. Он говорил что видел там много очень странных вещей, и что видел будто бы охоту на ведьм на улицах Саламанки.

Поскольку в Испании я провела несколько месяцев а он всего лишь несколько недель его истории не показались мне ни забавными ни заслуживающими доверия.

На Роберта Джонса внешность Гертруды Стайн произвела неизгладимое впечатление.

Он сказал что хочет обрядить ее в золотые одежды и что набросает эскиз прямо здесь и сейчас. Она осталась равнодушна.

У Джона Лейна мы познакомились среди прочих также и с Гордон Кейн и с ее мужем. Гордон Кейн была из Уэлсли[93] играла на арфе которую всюду возила с собой и непременно

переставляла всю мебель в гостиничном номере, даже если ей предстояло провести там всего одну ночь. Она была высокая, очень хорошенькая и красила волосы в розовый цвет.

Ее муж был известный английский писатель-юморист, один из постоянных авторов Джона Лейна. Они очень мило приняли нас в Лондоне и в первый же вечер как только они приехали в Париж мы пригласили их к нам на ужин. Я точно не знаю что такое стряслось но только Элен приготовила ужин просто из рук вон. За весь долгий срок службы Элен подводила нас только дважды. Один раз с Лейнами а другой был недели две спустя когда объявился Карл Ван Вехтен. В тот раз она тоже устроила нечто странное, весь ужин подавала одни сплошные закуски. Но это было потом.

Во время ужина миссис Кейн сказала что взяла на себя смелость пригласить свою ближайшую подругу в одном колледже учились миссис Ван Вехтен зайти к нам после ужина поскольку той очень хотелось познакомиться с Гертрудой Стайн и у нее сейчас сложный период и она вся такая несчастная а Гертруда Стайн наверняка ей поможет и посоветует и ее жизнь как-нибудь да устроится. Гертруда Стайн сказала что фамилия Ван Вехтен ей смутно знакома но

только она никак не вспомнит где ее слышала. У нее вообще плохая память на имена. Миссис Ван Вехтен и в самом деле пришла.

Она тоже была очень высокая, такое могло сложиться впечатление что в Уэлсли отбирают по росту, и тоже весьма недурна собой. Миссис Ван Вехтен пересказала нам трагическую историю своего замужества но Гертруде Стайн все это было не слишком интересно.

Примерно неделю спустя Флоренс Брэдли пригласила нас сходить с ней вместе на второй премьерный показ Sacre du Printemps[94]. Русский балет только-только дал первую премьеру этого спектакля и шум вокруг нее поднялся ужасный. Весь Париж просто сходил с ума. Флоренс Брэдли достала три билета в ложу, а ложа была рассчитана на четверых, и пригласила нас сходить с ней вместе. Тем временем как раз пришло письмо от Мейбл Додж где нам отрекомендовали Карла Ван Вехтена, молодого нью-йоркского журналиста.
Гертруда Стайн пригласила его отужинать с нами в следующую субботу.

На русский балет мы пришли заранее, это было самое начало великой эпохи русского балета и главную роль в ней играл великий танцовщик Нижинский. И он действительно оказался великим танцовщиком. Меня вообще безумно волнует танец и уж в этом я кое-что понимаю. Я за свою жизнь видела трех величайших танцовщиков. Гении у меня вообще все ходят по трое, но это не моя вина, оно само как-то так получается. По-настоящему великие танцовщики которых я видела были Архентина, Айседора Дункан и Нижинский. Как и те три гения с которыми я была знакома они все трое разных национальностей.
Нижинский не танцевал в Sacre du Printemps но тем кто танцевал он ставил танец.

Мы пришли в ложу и заняли три передних кресла и еще одно осталось сзади. Прямо перед нами в партере сидел Гийом Аполлинер. Он был во фраке и усердно целовал руки разных важных с виду дам. Из всей этой компании он был первый кто вышел в свет во фраке и целуя руки. Эта картина очень нас позабавила и порадовала. После войны они все этим занимались но до войны он начал первый.

Перед самым началом спектакля четвертое кресло в нашей ложе тоже заняли. Мы оглянулись там сидел прекрасно сложенный молодой человек, не то голландец, не то скандинав, не то американец и на нем была мягкая вечерняя блуза в мельчайшую складочку по всему пластрону. Вид был шикарный, мы тогда и понятия не имели что так носят. Тем же вечером как только мы вернулись домой Гертруда Стайн написала портрет неизвестного по названием Портрет одного.

Спектакль начался. И как только начался спектакль в зале началось общее брожение.

Давно уже успевшая стать классической с тех пор сценография с великолепным разноцветьем задника сейчас бы никто ничего необычного в ней не увидел привела тогдашнюю парижскую публику в ярость. Как только заиграла музыка и начался танец в зале раздалось шиканье Поклонники русского балета принялись аплодировать. Нам совершенно ничего не было слышно, по правде говоря я ни разу в жизни так и не слышала ни единого отрывка из Sacre du Printemps потому что видела ее тогда в первый и последний раз и на всем протяжении спектакля музыки совершенно не было слышно, в буквальном смысле слова. Танцевали просто замечательно и это мы заметили даже несмотря на то что вынуждены были постоянно отвлекаться на человека в соседней ложе который все время размахивал тростью, а в конце концов он настолько разозлился на энтузиаста который еще одной ложей дальше демонстративно надел цилиндр, что ударил того тростью по голове и расплющил шляпу. В общем жуть что творилось.

В следующую субботу вечером на ужин должен был прийти Карл Ван Вехтен. Он пришел и оказался тем самым поклонником мягких складчатых блуз да и блуза была та же самая. И конечно же он был ко всему прочему героем или скорее злодеем из трагической повести миссис

Ван Вехтен Как я уже сказала Элен во второй раз в жизни приготовила невероятно плохой ужин.

По какой-то ей одной известной причине она подавала на стол одну закуску за другой и закончилось все это сладким омлетом. Гертруда Стайн принялась подначивать Карла Ван Вехтена то и дело намекая на самые интимные обстоятельства его прошлой жизни. Он понятное дело был совершенно сбит с толку. Вечер получился весьма своеобразный

Они с Гертрудой Стайн очень быстро нашли общий язык. Он возбудил интерес к ее творчеству в Аллане и Луис Нортон до такой степени что они напечатали в своем маленьком журнале, Роуг, ту самую первую вещь которую Гертруда Стайн опубликовала в маленьком журнале, Galene Lafayette В другом номере этого маленького журнала, который теперь библиографическая редкость, он напечатал небольшое эссе о творчестве Гертруды Стайн И это именно он взял в качестве эпиграфа к одной из своих ранних книг девиз которым Гертруда Стайн украсила свою бумагу для заметок, роза это роза это роза это роза Вот только недавно она заказала у здешнего гончара что у холма Белле несколько тарелок из местной желтой глины и по бордюру там роза это роза это роза это роза а в самом центре Карлу[95].

Он постоянно напоминал читающей публике о Гертруде Стайн и о ее творчестве ко времени это было или не слишком. Когда он уже добился определенной известности и его спросили какую книгу он считает самой важной книгой года он ответил Три жизни Гертруды Стайн[96]. Его преданность делу и его рвение не знали себе равных. Он даже попытался заставить Нопфа[97] опубликовать Становление американцев и уже почти договорились но в последний момент они конечно струсили.

А что касается этого девиза роза это роза это роза это роза, так это я нашла его в одной из рукописей Гертруды Стайн и настояла на том чтобы его в качестве девиза поместили на бумаге для заметок, на скатертях, на салфетках и вообще везде где она мне только разрешила его поместить. И я очень собой довольна что смогла все так славно устроить.
У Карла Ван Вехтена все эти годы было милое обыкновение давать рекомендательные письма к Гертруде Стайн тем людям которые как ему казалось могут ее позабавить. И он так тщательно их отбирал что Гертруде Стайн они понравились буквально все до единого.
Первым был Эвери Хопвуд и он Гертруде Стайн понравился наверное даже больше всех прочих. Они дружили до самой смерти Эвери а умер он несколько лет назад. Когда Эвери приезжал в Париж он всегда просил нас с Гертрудой Стайн с ним отужинать. Этот обычай сложился чуть не сразу после нашего с ним знакомства. Гертруда Стайн вообще-то не очень большая любительница ужинать в ресторанах но Эвери она никогда не отказывает. Он всегда заказывал такой очаровательно сервированный стол и цветы и так тщательно выбирал меню. Он слал нам бесконечные petit bleus, маленькие телеграммы, договариваясь о деталях нашей встречи и ни разу не было скучно. В те давние времена он с его привычкой держать голову чуть склонив ее набок и с волосами цвета пакли был очень похож на ягненка. Позже бывали такие дни когда Гертруда Стайн говорила ему, вот наш агнец превратился в волка. И в такие минуты Гертруда Стайн уж я-то знаю называла его, милый Эвери. Они были очень очень близкие люди. Незадолго до смерти он пришел к нам в студию и сказал мне хотелось бы подарить вам что-нибудь еще кроме ужина, сказал он, может быть картину. Гертруда Стайн рассмеялась, было бы самым лучшим подарком, сказала она ему, если ты Эвери будешь просто приходить к нам и пить с нами чай. И потом несколько раз помимо petit bleu с предложением оказать ему честь и поужинать с ним он присылал другую petit bleu с извещением о том что он зайдет как-нибудь ближе к вечеру просто попить чаю. Как-то раз он и впрямь зашел и привел с собой Гертруду Этертон. И он этак мило сказал, есть две Гертруды и обеих я люблю и теперь я хочу чтобы они были знакомы. Вечер получился обворожительный. Все были довольны и очарованы друг другом что же касается меня

с моим калифорнийским чувством патриотизма, так Гертруда Этертон была когда-то в юности моим кумиром так что и я была очень довольна.

В последний раз мы видели Эвери когда он в последний раз приехал в Париж. Он послал нам свою обычную телеграмму с просьбой оказать ему честь а когда заехал за нами сказал Гертруде Стайн что пригласил еще нескольких друзей потому что хотел попросить ее сделать ему одно одолжение. Видишь ли, сказал он, ты никогда не была со мной на Монмартре и мне очень хотелось бы вывезти тебя туда именно сегодня вечером. Я знаю что Монмартр был твоим задолго до того как стал моим но тем не менее. Она рассмеялась и сказала, ну конечно Эвери.

После ужина мы поехали с ним на Монмартр. Мы были в очень странных[98] местах и их было очень много и он был такой гордый и совершенно счастливый. От места до места мы всякий раз брали такси и Эвери Хопвуд и Гертруда Стайн все время садились вместе и они подолгу говорили между собой и наверное у Эвери было какое-то предчувствие что это все в последний раз потому что он еще никогда не говорил так открыто и искренне. В конце концов нам пора было идти и он вышел и посадил нас в такси и сказал Гертруде Стайн что это был один из самых лучших вечеров в его жизни. На следующий день он уехал на юг а мы в деревню. Немного времени спустя Гертруда Стайн получила от него открытку и там было написано что он был так счастлив увидеться с ней снова и в то же утро в Геральд напечатали что он умер.

Где-то году в девятьсот двенадцатом в Париже объявился Элвин Лэнгдон Коберн. Это был странный такой американец который привез с собой не менее странную англичанку, свою мать. Элвин Лэнгдон Коберн как раз закончил работу над серией фотографий которые он делал по заказу Генри Джеймса. Он выпустил альбом фотографий выдающихся людей и теперь хотел сделать ему в пару такой же альбом выдающихся женщин. О Гертруде Стайн ему сказал кажется Роджер Фрай. Но как бы то ни было он был первый фотограф который специально приехал к ней чтобы фотографировать ее в качестве некой знаменитости чем очень ей польстил. Он сделал несколько очень даже хороших снимков и подарил их ей а потом он исчез и как Гертруда Стайн ни пыталась в последующие годы хоть что-нибудь о нем узнать с тех пор судя по всему никто ничего о нем не слышал.
Тут на память сама собой приходит весна четырнадцатого года. В ту зиму одной из постоянных посетительниц рю де Флёрюс была младшая приемная дочь Бернарда Беренсона. Она привела с собой подругу, Хоуп Мерлис и Хоуп сказала что когда мы в следующий раз отправимся в Англию мы непременно должны съездить в Кембридж и остановиться там у ее родных. Мы обещали что непременно так и сделаем.

В ту зиму брат Гертруды Стайн решил что он переедет во Флоренцию. Они поделили между собой те картины, что были ими куплены вместе. Гертруда Стайн взяла всех Сезаннов и Пикассо, а брат всех Матиссов и Ренуаров, за исключением самого первого Матисса, Femme аи

Chapeau.

Нам давно хотелось выстроить переход между студией и флигелем а поскольку для этого все равно надо было пробивать в стене дверь и еще штукатурить мы решили заодно выкрасить студию и переклеить в доме обои и провести электричество. И мы начали все это устраивать. Закончили мы едва-едва к концу июня и дом был еще в полном беспорядке когда Гертруда Стайн получила письмо от Джона Лейна с извещением о том что он завтра же будет в Париже и непременно зайдет навестить нас.

Мы работали как проклятые, то есть работали как проклятые я и консьерж и Элен и привели в порядок комнату где можно было его принять.

Он привез с собой первый номер Бласт[99] Уиндема Льюиса и подарил его Гертруде Стайн и хотел знать что она по этому поводу думает и будет ли она для журнала писать.
Она сказала что не знает.

Потом Джон Лейн спросил ее не окажется ли она в июле в Лондоне поскольку он уже почти принял решение переиздать Три жизни и не привезет ли она с собой еще какую-нибудь рукопись. Она сказала что так и сделает и предложила сборник написанных ей к этому времени портретов. Становление американцев даже не рассматривалось потому что слишком длинное. На том и договорились и Джон Лейн уехал.

В те времена Пикассо жил на рю Шёльхер и жизнь у него была довольно грустная и он собирался переехать еще дальше в Монруж. Не то чтобы он был в это время несчастлив но мне после Монмартра ни разу не доводилось слышать его высокого похожего на лошадиное ржание смеха. Его друзья во множество своем последовали за ним на Монпарнас но это было уже совсем не то. С Браком прежней близости уже не было а из старых друзей он продолжал часто видеться только с Гийомом Аполлинером и с Гертрудой Стайн. С этого года он начал писать не теми красками которыми обычно пишут художники a ripolin[100]. Они, говаривал он с мрачным видом, суть le sante des couleurs, иначе говоря без них здоровых красок не бывает. В те времена он все свои картины и вообще все что угодно писал ripolin и до сих пор пишет, и многие его последователи из молодых и старых тоже.

Именно тогда он начал делать конструкции из бумаги, из жести и вообще из всего что попадет под руку, что и позволило ему потом сделать знаменитую декорацию к Параду.

Именно в те времена Милдред Олдрич окончательно собралась перебраться на Марнское взгорье. Она тоже была не то чтобы несчастлива но какая-то грустная. Весной по вечерам она часто просила нас взять такси и отправиться с ней просто покататься как она говорила в последний раз вместе. И она куда чаще чем прежде стала ронять ключ в лестничный проем когда говорила нам со своей верхотуры на последнем этаже в многоквартирном доме на рю Буассонад доброй ночи.

Мы часто выбирались с ней за город посмотреть ее дом. В конце концов она переехала.

Мы съездили на день к ней в гости. Милдред была не то чтобы несчастлива но какая-то очень грустная. Занавески я все повесила, книги расставила, кругом чистота и что же мне теперь делать, сказала Милдред. Я рассказала ей что мама рассказывала мне что когда я была маленькая я всегда так говорила, и что же мне теперь делать, и только время от времени для разнообразия задавала другой вопрос, и что же мне делать теперь. Милдред сказала что хуже всего что мы теперь едем в Англию и что она нас не увидит все лето. Мы ее заверили что нас не будет всего-то месяц, и что у нас обратные билеты, так что все равно никуда не денешься, и что как только мы вернемся сразу же к ней. Но как бы то ни было Милдред Олдрич была рада что теперь у Гертруды Стайн есть издатель который и в самом деле собирается публиковать ее книги. Но с Джоном Лейном поосторожней, он старая лиса, сказала она, и мы поцеловались на прощанье.

Элен тоже ушла с рю де Флёрюс, потому что ее мужа повысили на заводе до мастера и он больше не хотел чтобы она работала у чужих людей а чтобы сидела дома.

Короче говоря с весны или с начала лета девятьсот четырнадцатого года прежней жизни не стало.

0

9

6. Война

Жившие в Европе до войны американцы никогда по-настоящему не верили что будет война. Гертруда Стайн часто рассказывает про сынишку консьержа который, играя во дворе, регулярно примерно раз в два года принимался уверять ее что папа уходит на войну. Однажды в Париж приехали ее двоюродные братья и наняли в прислуги деревенскую девушку. Это было во время русско-японской войны и они все обсуждали последние известия с фронта. Она испугалась уронила блюдо и закричала, что немцы уже идут.

Отец Уильяма Кука семидесятилетний старик из Айовы в первый раз приехал в Европу летом девятьсот четырнадцатого. Когда объявили о начале войны он отказывался в это верить и объяснял что он конечно может понять если в семье начнется драка, проще говоря гражданская война, но всерьез воевать с соседями ну уж нет.

В 1913 и в 1914 году Гертруда Стайн начала с интересом читать газеты. Она редко читала французские газеты, она вообще ничего не читала по-французски, а вот Геральд читала всегда. А в ту зиму прибавилась еще и Дейли мейл. Ей нравилось читать про суфражисток и нравилось читать про кампанию лорда Робертса[101] за принятие в Англии закона о всеобщей воинской повинности.

В молодости лорд Роберте был одним из ее любимых героев. Она не раз перечитывала его Сорок один год в Индии и сама видела лорда Робертса когда в колледже были каникулы и она поехала с братом посмотреть коронацию Эдуарда VII. Она читала Дейли мейл, хотя, по ее словам, до Ирландии ей никакого дела не было.

Мы отправились в Англию пятого июля и в полном соответствии с программой отправились в воскресенье вечером с визитом домой к Джону Лейну.

Там было много народу и они много о чем говорили но некоторые из них говорили о войне. Один из них, кто-то сказал мне что он штатный литературный сотрудник одной из крупных лондонских газет, скорбел что у него не получится как обычно полакомиться в августе в Провансе тамошними фигами а он так к этому привык. Отчего же, спросил его кто-то из присутствующих. Оттого что начнется война, ответил он. Другой, мне кажется это был либо сам Уолпол либо его брат, уверял что немцев побить не удастся потому что система у них просто удивительная взять к примеру хотя бы железную дорогу, все железнодорожные вагоны там пронумерованы в соответствии с номерами локомотивов и даже стрелок Но позвольте, возразил ему любитель фиг, это все очень хорошо до тех пор пока они на территории Германии на собственных линиях и стрелках, однако в том случае если война будет носить агрессивный характер они будут выведены за пределы Германии и вот тогда, это я вам обещаю, начнется жуткая путаница со всеми этими номерами.

Только это и осталось у меня в памяти от тогдашнего июльского воскресного вечера.

Когда мы собрались уходить, Джон Лейн сказал Гертруде Стайн что уедет из города примерно на неделю и назначил ей встречу у себя в конторе в конце июля, чтобы подписать контракт на Три жизни. Мне думается, сказал он, в сложившейся ситуации я скорее возьмусь за эту вашу вещь нежели за что-нибудь новое. Я верю в эту книгу. Миссис Лейн она очень нравится

и читателям тоже.
У нас в распоряжении оказалось десять свободных дней и мы решили воспользоваться приглашением миссис Мерлис, матери Хоуп, и провести несколько дней в Кембридже.
Туда мы и отправились и прекрасно провели время.

Жить в этом доме было в высшей степени приятно. Гертруде Стайн там нравилось, она могла сколь угодно долго оставаться у себя в комнате или в саду и не слушать никаких разговоров. Еда была отменная, шотландский стол, все свежее и очень вкусное, а еще были очень забавные знакомства с первыми лицами Кембриджского университета. Мы побывали во всех без исключения садах а многие приглашали нас даже в дом. Погода стояла чудная, и море роз, и студенты танцевали с девушками Моррис и вообще все замечательно. Мисс Джейн Харрисон, излюбленный предмет восторгов Хоуп Мерлис, пригласила нас на ланч в Ньюнхэм, ей очень хотелось познакомиться с Гертрудой Стайн.

Нас посадили на почетные места вместе с членами факультета и очень хотелось испытывать священный трепет. Однако разговор вышел не слишком забавный. Мисс Харрисон и Гертруда Стайн как выяснилось оказались не слишком интересны друг другу.

Мы были весьма наслышаны о докторе Уайтхеде и о миссис Уайтхед. Из Кембриджа они уже уехали. Год назад доктор Уайтхед расстался с Кембриджем ради Лондонского университета[102]. Они собирались ненадолго приехать в Кембридж и должны были отужинать у Мерлис. Так они и сделали а я познакомилась с третьим в своей жизни гением.

Ужин выдался весьма приятный. Я сидела рядом с Хаусманом[103], кембриджским поэтом, и говорили мы о рыбах и о Дэвиде Старре Джордане но мне все время гораздо интересней было смотреть на доктора Уайтхеда. Потом мы перебрались в сад и он подошел и сел со мной рядом и мы поговорили о кембриджских небесах.

Гертруда Стайн и доктор Уайтхед и миссис Уайтхед очень все друг другом заинтересовались. Миссис Уайтхед пригласила нас сперва в свой лондонский дом на ужин а потом на уик-энд, в последнюю неделю июля, в их загородный дом в Локридже, неподалеку от Солсбери. Мы с удовольствием приняли ее приглашение.

Мы вернулись в Лондон и прекрасно провели там время. Мы заказали несколько удобных стульев и удобную обитую ситцем кушетку взамен той итальянской мебели которую брат Гертруды Стайн увез с собой. Это заняло целую кучу времени. Мы должны были проверить как сидится на этих стульях и как лежится на кушетке и выбрать ситец который подойдет к картинам, и мы со всем этим успешно справились. Эти стулья заодно с кушеткой, а они все-таки были очень удобные, невзирая на войну прибыли в один прекрасный день в январе тысяча девятьсот пятнадцатого года прямо к нашим дверям на рю де Флёрюс и мы им очень-очень обрадовались. Такие подарки и такой комфорт в тогдашние времена были очень кстати. Мы поужинали у Уайтхедов и они нам еще сильнее понравились и мы им тоже еще сильнее понравились и очень мило было с их стороны нам об этом сказать.
Гертруда Стайн пришла в назначенный день на встречу с Джоном Лейном на Бодли Хед. Говорили они очень долго, так долго на сей раз что я успела исчерпать возможности всех витрин всех до единого магазинов на весьма изрядном от них расстоянии, но в конце концов Гертруда Стайн вышла на улицу с подписанным контрактом. Закончилось все к лучшему.
Потом мы сели в поезд на Локридж чтобы провести уикэнд с Уайтхедами. У нас был специальный сундук для уик-эндов, мы очень гордились нашим сундуком для уикэндов, он пригодился нам в первый наш приезд в Англию и вот теперь мы бы тоже были без него как без рук. Как сказала мне позже одна моя подруга, вас пригласили на уик-энд а вы там прожили полтора месяца. Так оно и было.

Когда мы приехали народу в доме было довольно много, несколько кембриджских ученых, еще какие-то молодые люди, младший сын Уайтхедов, Эрик, ему тогда было всего пятнадцать лет от роду но такой цветущий и очень высокий и дочка Джесси только что вернувшаяся из Ньюнхэма. О войне судя по всему никто особо не думал потому что все говорили о том что Джесси Уайтхед собирается ехать в Финляндию. Джесси вечно заводила знакомства с

иностранцами из самых неожиданных уголков мироздания, у нее была страсть к географии и еще одна страсть к приумножению славы Британской империи. У нее был друг, финн, который пригласил ее вместе с родителями на лето в Финляндию и пообещал Джесси что глядишь начнется восстание против России.

Миссис Уайтхед еще колебалась но ее уже почти уговорили. Был еще старший сын Норт которого как раз не было.

Потом вдруг ни с того ни с сего, насколько я помню, начались совещания по предотвращению войны, лорд Грей с русским министром иностранных дел. А потом никто даже и опомниться не успел и нате вам ультиматум Франции. Мы с Гертрудой Стайн были такие несчастные так же как Ивлин Уайтхед, у которой в жилах текла французская кровь и воспитывалась она во Франции и вообще везде и всюду была за Францию. Потом настала пора вторжения в Бельгию и я как сейчас помню мягкий голос доктора Уайтхеда как он читает вслух газеты а потом все говорят о разрушении Лувена и чем они все могут помочь маленьким храбрым бельгийцам. Гертруда Стайн с виду совершенно убитая горем сказала мне, а где это Лувен. Ты что не знаешь, спросила я. Нет, ответила она, и в общем-то мне дела нет, но все-таки где это

Наш уик-энд кончился и мы сказали миссис Уайтхед что нам надо ехать. Но вы же не можете сейчас вернуться в Париж, сказала она. Не можем, ответили мы, но мы поживем пока в Лондоне. Ну уж нет, сказала она, оставайтесь у нас пока не сможете вернуться прямиком в Париж. Она была такая милая и мы были такие несчастные и они нам нравились и мы им тоже и мы согласились остаться. А потом к великому нашему облегчению Англия тоже вступила в войну.

Нам нужно было съездить в Лондон чтобы забрать наши вещи, послать каблограмму своим в Америку и попросить денег, а миссис Уайтхед тоже хотела с нами съездить чтобы посмотреть не могут ли они с дочерью чем-нибудь помочь бельгийцам. Я прекрасно помню ту поездку Было такое впечатление что повсюду очень много людей, хотя нельзя сказать чтобы поезд был переполнен, просто на каждой станции, даже на самых маленьких полустанках, было полным-полно людей, и не то чтобы они были чем-то встревожены просто их было очень много. На узловой станции где нам нужно было сделать пересадку мы встретили леди Эстли, подругу Майры Эджерли, с которой мы познакомились в Париже. А здравствуйте здравствуйте, сказала она голосом громким и жизнерадостным, а я вот еду в Лондон проводить сына. Он уезжает, вежливо спросили мы. Да конечно, сказала она, он видите ли в гвардии, и сегодня вечером их отправляют во Францию.

В Лондоне все оказалось непросто. У Гертруды Стайн был аккредитив на французский банк

а у меня к счастью оказался на небольшую сумму и на калифорнийский. К счастью потому что банки тогда не выдавали крупных сумм а у меня аккредитив был на такую маленькую сумму да и та почти вся была уже востребована так что они без звука выдали мне все что там осталось.

Гертруда Стайн телеграфировала своему двоюродному брату в Балтимор чтобы тот выслал денег, мы забрали вещи, встретились у поезда с Ивлин Уайтхед и отправились обратно в Локридж. И таким было облегчением вернуться обратно. Мы были ей так благодарны за ее любезность потому что только представить жизнь сейчас в гостинице в Лондоне и то было страшно.

Потом день покатился за днем и вспомнить точно когда и что случилось трудно. Норта Уайтхеда все не было и миссис Уайтхед страшно беспокоилась что он не подумав запишется куда-нибудь добровольцем неизвестно куда. Она непременно должна была его видеть. И они телеграфировали ему чтоб приезжал немедленно. Он приехал. Она как выяснилось была совершенно права. Он в первый же день отправился в ближайший призывной участок чтобы

записаться добровольцем но к счастью до его прихода там уже выстроилось столько желающих что участок закрылся прежде чем до него дошла очередь. Она тут же отправилась в Лондон чтобы встретиться с Китчнером[104]. Брат доктора Уайтхеда был епископом в Индии и в молодости они с Китчнером были близкие друзья. Миссис Уайтхед все устроила и Норту присвоили младшее офицерское звание. Домой она вернулась очень довольная. Норт должен был явиться в часть через три дня но за это время он должен был научиться водить машину.

Три дня пролетели как один миг и Норт уехал. Его тут же отправили во Францию даже собраться не дали как следует. И наступило время долгого ожидания.

Ивлин Уайтхед была страшно занята все строила планы как помочь фронту и помогала всем кому только могла и я тоже по мере сил ей помогала. Гертруда Стайн и доктор Уайтхед все время бродили по окрестностям. Они говорили о философии об истории, именно тогда Гертруда Стайн поняла что именно доктору Уайтхеду а никак не Расселу принадлежали все основные идеи их великой книги[105]. Доктор Уайтхед, человек невероятно деликатный и великодушный, никогда даже и не пытался оспаривать право авторства на какие бы то ни было идеи и безмерно восхищался всяким повстречавшимся ему на жизненном пути блестящим человеком, а Рассел вне всякого сомнения был блестящий человек

Потом Гертруда Стайн возвращалась и рассказывала мне об этих прогулках по окрестностям которые ничуть не изменились со времен Чосера, и до сих пор видны были следы древнебританских торных троп, а над ними раскинулись тройные радуги тогдашнего странного лета. Они, доктор Уайтхед и Гертруда Стайн, имели обыкновение подолгу разговаривать с егерями и кротоловами. Однажды кротолов сказал им, послушайте, сэр, ни разу еще не было чтобы Англия вступила в войну и не выиграла. И доктор Уайтхед обернулся к Гертруде Стайн с мягкой улыбкой. В другой раз, когда доктор Уайтхед был чем-то удручен, егерь сказал ему, да будет вам, доктор, Англия она ведь нация-победительница, разве не так. Будем надеяться что так оно и есть, да-да будем надеяться что так оной есть, все так же мягко ответил доктор Уайтхед.

Немцы все ближе и ближе подходили к Парижу. Однажды доктор Уайтхед спросил у Гертруды Стайн, они как раз пробирались через заросшую подлеском рощицу и он как мог пытался ей помочь, кстати у вас есть копии ваших текстов или они все остались в Париже.

Они все в Париже, сказала она. Мне так не хотелось спрашивать вас об этом, сказал доктор Уайтхед, но я не удержался я слишком за вас беспокоюсь.

Немцы все ближе и ближе подходили к Парижу и в самый последний день немецкого наступления Гертруда Стайн просто не могла выйти из своей комнаты, она просто сидела и предавалась горю. Она любила Париж, она не думала в тот момент ни о рукописях ни о картинах, она думала об одном только Париже и ей овладело отчаяние. Я зашла к ней в комнату, я окликнула ее, все в порядке Париж спасен, немцы отступают. Она отвернулась и сказала, перестань говорить глупости. Но это правда, сказала я, это правда. А потом мы обе расплакались.

Первые сведения о битве на Марне которые дошли до кого-либо из наших английских знакомых дошли через посредство Гертруды Стайн в письме которое она получила от Милдред Олдрич. С этого письма в общем-то и начинается ее книга, Марнское взгорье.

Мы так радовались когда его получили, радовались что с Милдред все в порядке и что все так обернулось. Письмо переходило из рук в руки и его тогда прочитала буквально вся округа.

Позже когда мы вернулись в Париж еще два человека рассказывали нам о битве на Марне. У меня была старая школьная подруга, Нелли Джекот, которая жила тогда в Булонь-сюр-Сен и я очень за нее беспокоилась. Я послала ей телеграмму и получила весьма характерный для нее ответ, Nullement en danger ne t'inquiete pas, опасности никакой не беспокойся. Это Нелли в свое время говорила про Пикассо что он красавец мужчина жаль что на углу ботинки чистит а про

Фернанду говорила, она конечно ничего но вам-то до нее какое дело. И это именно Нелли вогнала как-то раз в краску Матисса устроив ему перекрестный допрос по поводу разных способов видеть мадам Матисс будучи мсье Матиссом, какой она видится ему в качестве жены, и какой в качестве картины, и как он умудряется переключаться с одного на другое. И это именно Нелли рассказала Гертруде Стайн ту историю которую она потом так любила цитировать, о молодом человеке который как-то раз сказал ей, я люблю вас Нелли, вас ведь Нелли зовут, я не ошибся. И это именно Нелли после нашего возвращения из Англии в ответ на нашу фразу что все к нам были так добры, сказала, ну да конечно, этого добра у них хватает.

Нелли рассказала нам о битве на Марне. Видите ли, сказала она, я всегда раз в неделю приезжаю в город за покупками и всегда беру с собой служанку. Приезжаем мы всегда на трамвае потому что поймать такси в Булонь очень трудно а вот обратно едем на такси.
Ну вот мы и приехали как обычно и ничего такого не заметили а когда мы обошли все магазины и попили чаю мы пошли на угол ловить такси. Мы остановили несколько машин подряд и как только водители понимали куда нам надо они тут же от нас уезжали. Я знаю что некоторые водители не очень любят ездить в Булонь и я сказала Мари пообещай им хорошие чаевые если они согласятся. И вот она останавливает очередное такси и водитель такой старенький и я ему говорю, если вы отвезете нас в Булонь получите хорошие чаевые Ах, говорит он мне в ответ прижавши палец к носу, мне очень жаль мадам но это никак невозможно, сегодня ни одно такси не имеет права выехать за городскую черту. Почему, спросила я. Он только подмигнул мне в ответ и уехал. Нам пришлось возвращаться в Булонь на трамвае. Конечно, потом до нас дошло, когда мы узнали про Гальени и про такси[106], сказала нам Нелли и добавила, вот вам и битва на Марне.

Еще один человек который рассказал нам о битве на Марне когда мы вернулись в Париж был Элфи Морер. Я сидел в кафе, сказал Элфи, и Париж был бледен, если вы конечно понимаете что я имею в виду, сказал Элфи, он был бледен как абсент Так вот я там сидел и вдруг заметил огромное количество лошадей и они волокли повозки множество больших таких повозок медленно и там были солдаты а на ящиках было написано Banque de France[107] Вот так вот просто они и вывезли из города золото, сказал Элфи, перед самым Марнским сражением В долгие и мрачные дни ожидания пока мы были в Англии конечно же много всего случилось. К Уайтхедам приезжало множество всякого народа и о чем они только не говорили Во-первых там побывал Литтон Стрэчи[108] Он жил в маленьком домике неподалеку от Локриджа. Он зашел как-то вечером проведать миссис Уайтхед. Это был худой болезненного вида человек с шелковистой бородой и высоким срывающимся голосом. Мы познакомились с ним годом раньше когда нас пригласили на встречу с Джорджем Муром[109] в доме у мисс Этель Сэндс. Гертруда Стайн и Джордж Мур, который более всего был похож на преуспевшего в жизни младенца с рекламы «Меллинз фуд», друг другу сразу не понравились. А мы с Литтоном Стрэчи поговорили тогда о Пикассо и о русском балете.

В тот вечер он зашел к миссис Уайтхед и они обсуждали саму возможность вызволить из Германии застрявшую там сестру Литтона Стрэчи. Она предложила ему обратиться к такому-то и такому-то человеку. Но я же, сказал срывающимся голосом Литтон Стрэчи, я же с ним совсем не знаком. Ну конечно, сказала миссис Уайтхед, но вы можете написать ему и попросить его назначить вам встречу. Нет, все таким же срывающимся голосом ответил Литтон Стрэчи, не могу, ведь я же с ним не знаком.

Еще один человек объявившийся на той неделе был Бертран Рассел. Он приехал в Локридж в тот самый день когда Норт Уайтхед отбывал на фронт. Он был пацифист и великий спорщик и несмотря на то что они были друзьями с доктором Уайтхедом миссис Уайтхед совсем не

хотелось выслушивать его взгляды прямо здесь и сейчас. Он приехал и Гертруда Стайн, просто для того чтобы отвлечь всеобщее внимание от скользкой темы войны и мира, заговорила о проблемах образования. Рассел попался на удочку и тут же принялся разбирать основные слабости американской системы образования, и главное в чем провинились американцы так это в нежелании изучать древнегреческий. Гертруда Стайн ответила ему что конечно Англии которая сама расположена на острове Греция которая тоже по большому счету островная страна просто необходима. По крайней мере греческая культура в своей основе культура островная, Америка же по самой своей сути тяготеет к континентальной культуре, то есть именно к латинской. Этот аргумент буквально вывел мистера Рассела из себя, и он стал очень много говорить. На что Гертруда Стайн по простоте душевной также выдала целый доклад о ценности всего греческого для англичан, даже если не брать в расчет островов, и отсутствии всякой ценности греческой культуры для американцев с особым упором на то что психологические особенности американцев в корне отличны от психологических особенностей англичан. Она тоже стала очень много говорить о тяготеющем к развоплощенной абстракции американском характере и привела в пример кучу цитат, мешая автомашины с Эмерсоном, и все это чтобы доказать что греческий нам не нужен, так что Рассел заводился все больше и больше и все были как-то заняты а потом все пошли спать.

В те дни вообще много спорили. Однажды к ланчу приехал епископ, брат доктора Уайтхеда,

с семьей. И они все только и говорили о том как Англия вступила в войну чтобы спасти Бельгию. Я слушала слушала а потом у меня сдали нервы и я наконец взорвалась, о чем вы говорите, почему бы вам просто-напросто не признать что вы воюете за Англию, я не вижу ничего позорного в том чтобы сражаться за свою собственную страну.

Миссис Епископ[110], то бишь епископская жена вообще вела себя очень забавно. Она

сказала Гертруде Стайн на полном серьезе, мисс Стайн вы насколько я поняла в Париже весьма влиятельная фигура Мне кажется было бы вполне уместно если бы какой-нибудь нейтрал вроде вас убедил французское правительство в необходимости отдать нам Пондишери. Нам это было бы как нельзя кстати. Гертруда Стайн вежливейшим образом ответила что к ее большому сожалению влиянием она пользуется исключительно среди художников и писателей но никак не среди политиков. Ну и что, сказала епископша, какая в сущности разница. Мне все-таки кажется вам стоит попробовать убедить французское правительство отдать нам Пондишери. После ланча Гертруда Стайн спросила меня вполшепота, а где оно к черту находится это Пондишери.

Гертруду Стайн приводила в ярость английская привычка рассуждать о немецкой организованности. Она все время пыталась убедить их в том что никакой организованности у немцев нет, есть метод а организованности нет. Неужто вы не понимаете разницы, с некоторой даже злостью говорила она, любые два американца, или двадцать американцев, или сколько угодно миллионов американцев могут сорганизоваться для какого-нибудь дела но немцы ни для чего сорганизоваться не в состоянии, они в состоянии сформулировать метод и применить этот метод к самим себе но это не есть организация. Немцы, настойчиво повторяла она, нация не современная, это отсталая нация которая сумела сформулировать метод чего-то такого что мы принимаем за организацию, как вы этого не поймете. И по этой самой причине они ни при каких обстоятельствах не могут выиграть войны просто потому что они не современная нация.

И что еще очень нас раздражало так это уверенность англичан в том что живущие в Америке немцы настроят Америку против союзников. Что за чушь, говорила Гертруда Стайн им и вместе и порознь, если вы не отдаете себе отчета в том что по самой своей природе американцы симпатизируют Франции и Англии и уж никак не средневековой стране вроде Германии, значит вам никогда не понять Америки. Мы республиканцы, энергично повторяла она, мы глубоко мы целиком и полностью и всей душой за республику а республика означает

полное взаимопонимание с Францией и массу точек соприкосновения с Англией но совершенно ничего общего с Германией какая бы там ни была форма правления. Сколько раз я слышала ее и тогда и после как она говорит о том что американцы суть республиканцы и живут они в республике которая настолько пропиталась республиканским духом что ничего другого там просто не может быть.

Долгое лето подошло к концу. Погода стояла чудесная и местность вокруг была чудесная, и доктор Уайтхед и Гертруда Стайн без устали бродили по ней и о чем они только не говорили.

Время от времени мы ездили в Лондон. Мы постоянно наведывались в агентство Кука чтобы узнать когда нам можно будет вернуться в Париж и у них был один и тот же ответ пока не время. Гертруда Стайн зашла проведать Джона Лейна. Он страшно смутился. Он был страстный патриот. Он сказал что в настоящее время он само собой ничем кроме военной литературы даже и не думает заниматься но скоро очень скоро ситуация изменится или может быть уже и кончится эта самая война.

Двоюродная сестра Гертруды Стайн и мой отец передали нам денег с американским крейсером Теннесси. Мы отправились за ними на судно. Нас обеих заставили взвеситься на весах и измерили наш рост и только после этого вручили нам деньги. Откуда бы, мучил нас обеих вопрос, двоюродному брату который не видел тебя десять лет или отцу который не видел меня шесть лет знать какой у нас сейчас рост и сколько мы весим. Мы так и не разгадали этой загадки. Четыре года назад двоюродный брат Гертруды Стайн приехал в Париж и первое о чем она его спросила, Джулиан откуда ты знал мой рост и вес когда отправлял мне на Теннесси деньги. А я и не знал, ответил он. Но они-то, сказала она, они-то написали что ты знаешь. Ну я конечно сейчас не вспомню, сказал он, но если бы сейчас кто-нибудь попросил меня сделать то же самое я первым делом послал бы в Вашингтон запрос на копию с твоего паспорта и скорее всего так я тогда и сделал. И загадка разрешилась.
Еще нам пришлось сходить в американское посольство чтобы получить временные паспорта чтобы вернуться обратно в Париж Бумаг у нас никаких не было, в те времена вообще никто не возил с собой никаких бумаг. Хотя по правде говоря у Гертруды Стайн было с собой то что в Париже называется papier de matriculation[111] где было сказано что она американка и живет во Франции.

Посольство было битком набито какими-то не слишком американскими с виду гражданами которые ждали своей очереди. В конце концов нас провели к очень усталому на вид молодому американцу. Гертруда Стайн что-то такое сказала насчет не очень американских с виду граждан которые ждут своей очереди. Молодой американец вздохнул. С ними проще, сказал он, потому что у них как раз бумаги есть, это у природных американских граждан чаще всего нет никаких бумаг. Ну и как вы с ними поступаете, спросила Гертруда Стайн. Мы полагаемся на интуицию, ответил он, и надеемся что она нас не подведет. А теперь, сказал он, произнесите слова клятвы. Бог ты мой, сказал он тут же следом, я так часто ее повторяю что она совсем вылетела у меня из головы.

У Кука нам сказали что к пятнадцатому октября мы сможем вернуться в Париж.

Миссис Уайтхед должна была ехать с нами. Норт, ее сын, умудрился уехать без шинели, и она достала шинель и боялась теперь что если она ее вышлет обычным способом посылка будет идти сто лет. Она решила съездить в Париж и сама ее оттуда отправить или найти там кого-нибудь кто сможет передать ему шинель из рук в руки. У нее были документы подписанные в министерстве обороны и лично Китчнером и вот мы поехали.
Я очень плохо помню как мы выезжали из Лондона, я даже не помню было при этом светло или нет но вернее всего что было потому что когда мы плыли через пролив был день. Судно было битком. Было много бельгийских солдат и офицеров-эвакуированных из Антверпена, и у

всех усталые глаза. Мы тогда в первый раз увидели это выражение в солдатских глазах усталое и настороженное. В конце концов нам удалось найти место где сесть хотя бы миссис Уайтхед потому что она была нездорова и вскоре мы прибыли во Францию. Бумаги миссис Уайтхед производили на всех такое впечатление что никаких задержек не было вовсе и вскоре мы оказались в поезде а к десяти часам вечера уже приехали в Париж. Мы взяли такси и проехались по Парижу, прекрасному и ничуть не пострадавшему, до самой рю де Флёрюс. Мы снова вернулись домой.

Все кто казалось был за тридевять земель приходили нас навестить. Элфи Морер рассказывал как он был на Марне в своей любимой тамошней деревне, он всегда рыбачит на Марне, и тут началась конфискация транспортных средств и немцы совсем рядом и он так испугался и долго пытался найти на чем уехать и только после самых невероятных усилий он справился с этой задачей и вернулся в Париж. Когда он собрался уходить Гертруда Стайн проводила его до дверей и с улыбкой вернулась к нам. Миссис Уайтхед сказала и было видно что говорить об этом ей не слишком удобно, Гертруда вы всегда так тепло отзывались об Элфи Морере но как вы можете испытывать дружеские чувства к человеку который выказывает себя не только эгоистом но и трусом да еще в такое время.

Он только и думал как спасти свою шкуру а он между тем вообще нейтрал. Гертруда Стайн так и покатилась со смеху. Глупая вы глупая, сказала она, да разве вы не поняли, естественно Элфи был там с барышней и больше всего на свете он боялся как бы она не попала в руки к немцам.

В Париже тогда осталось не так уж и много народу и нам это нравилось и так там было хорошо, просто удивительно. Вскоре миссис Уайтхед нашла способ передать сыну шинель и уехала обратно в Англию а мы стали устраиваться на зиму.

Гертруда Стайн отправила копии рукописей друзьям в Нью-Йорк для сохранности. Мы очень надеялись что опасность уже позади но лучше все-таки перестраховаться к тому же вскоре начались налеты цеппелинов. В Лондоне ввели полное затемнение по ночам еще даже до того как мы уехали. А в Париже обычное уличное освещение продержалось аж до января.

Я точно не помню как оно так получилось знаю только что к этому был причастен Карл Ван Вехтен и еще это каким-то образом было связано с Нортонами, но как бы то ни было пришло письмо от Дональда Ивенса с предложением опубликовать под одной обложкой три вещи Гертруды Стайн так чтобы получилась небольшая книга и не могла бы Гертруда Стайн придумать общее название. Из этих трех вещей две были написаны во время нашей первой поездки в Испанию а Еда, Жилье и прочее сразу же по возвращении. Они были в самом начале, как сказала бы Гертруда Стайн, смеси из того что внутри и того что снаружи До того она была очень серьезная и ее на полном серьезе интересовала внутренняя составляющая предметов, а в этих текстах она начала описывать внутреннее как увиденное извне. Ей страшно понравилась мысль опубликовать эти три вещи, она тут же согласилась и предложила название Нежные кнопки. Дональд Ивенс назвал свое издательство Клер Мари и выслал нам стандартный контракт от имени издательства. Мы тогда на самом деле были уверены что у него есть некая Клер Мари а ее там судя по всему вовсе и не было. В этом издании вышло я точно не помню не то семьсот пятьдесят не то тысяча экземпляров но во всяком случае получилась такая очаровательная маленькая книжица и Гертруде Стайн было страшно приятно, и к тому же она эта книжка, как всем теперь хорошо известно оказала огромное влияние на всех тогдашних начинающих литераторов и с нее по всей стране газетные рецензенты начали долгую кампанию пародий и насмешек Надо кстати заметить что когда у них это выходит и в самом деле смешно, а у них довольно часто выходит смешно, Гертруда Стайн усмехается и читает мне вслух.

Тем временем наступила мрачная зима четырнадцатого—пятнадцатого года. Однажды

ночью, мне кажется это было где-то ближе к концу января, я как всегда а у меня и сейчас такая привычка отправилась спать очень рано, а Гертруда Стайн была внизу в мастерской работала, такая у нее привычка И вдруг я услышала как она меня вполголоса окликает. В чем дело, спросила я. Да нет ничего особенного, сказала она, но мне кажется если ты конечно не возражаешь мне кажется если ты наденешь что-нибудь теплое и спустишься вниз будет лучше. Что случилось, спросила я, не революция ли часом У консьержей и у жен консьержей только и разговоров было что о революции. Французы так привыкли к революциям, у них столько их было, и что бы ни произошло первое что приходит им в голову, это революция. Как-то раз Гертруда Стайн даже сказала в сердцах каким-то французским солдатам которые сказали что-то насчет революции, ну вы и дурни, у вас была одна очень даже неплохая революция и еще несколько не столь удачных; а ни один понятливый народ не станет повторять сам себя да еще и думать об этом каждый день. Они очень смутились и сказали ей, bien sur mademoiselle, или другими словами, конечно же вы правы.

Вот и я тоже спросила ее как только она меня разбудила не началась ли революция и не ломятся ли к нам солдаты. Да нет, сказала она, не совсем так. Ну а в чем же тогда дело, нетерпеливо спросила я. Я точно не знаю, ответила она, просто была тревога. Во всяком случае тебе лучше спуститься. Я хотела включить свет. Нет, сказала она, лучше не стоит.
Дай мне руку я помогу тебе спуститься и ты можешь лечь внизу на кушетке. Я спустилась. Было очень темно. Я села внизу на кушетку а потом сказала, не знаю что такое со мной
творится но у меня колени стучат друг о дружку. Гертруда Стайн так и прыснула со смеху, погоди минутку, я принесу тебе одеяло, сказала она. Нет не бросай меня одну, сказала я.

Она все-таки нашла чем меня укрыть а потом раздался сильный удар, потом еще несколько. Был еще ровный такой звук а потом на улицах затрубили сигнал и мы поняли что бояться больше нечего. Мы зажгли свет и пошли спать.

Должна сказать что я бы ни за что на свете не поверила что коленки могут действительно стучать друг о друга как это описывается в стихах и вообще в литературе если бы со мной именно так не случилось.

В следующий раз когда объявили воздушную тревогу из-за цеппелинов а прошло кстати не так много времени, у нас ужинали Пикассо с Эвой. К тому времени мы уже знали что двухэтажная студия защитить нас сможет ничуть не лучше чем крыша флигеля где мы спали и консьерж предложил перейти всем к нему в комнату где над нами будет по крайней мере шесть этажей. Эва тогда не слишком хорошо себя чувствовала и ее мучили страхи так что мы все пошли к консьержу. Даже Жанна Пуль служанка-бретонка, которую мы взяли на место Элен, тоже с нами пошла. Жанне вскоре надоели все эти прятки и, несмотря на все наши увещевания, она вернулась в кухню, зажгла, несмотря на все запреты, свет и стала домывать посуду. Нам тоже скоро надоела каморка консьержа и мы вернулись обратно в студию. Мы поставили свечку под стол так чтобы свет был не слишком яркий, мы с Эвой попытались поспать а Пикассо и Гертруда Стайн проговорили до двух утра когда дали наконец отбой и они смогли пойти домой.

Пикассо с Эвой жили тогда на рю Шёльхер в довольно помпезной квартире-студии которая окнами выходила на кладбище. Единственным их развлечением были письма от Гийома Аполлинера который очень старался стать заправским артиллеристом и потому все время падал с лошадей. Кроме Аполлинера они тогда близко общались разве что с одним русским которого они называли Г. Апостроф и с его сестрой баронессой[112]. Те скупили всех Руссо которые остались в мастерской Руссо после того как Руссо умер. У них была квартира на бульваре Распай как раз над деревом Виктора Гюго и они были довольно занятные. Пикассо выучился у них русскому алфавиту и начал вставлять в свои картины русские буквы.

Зима выдалась довольно безрадостная. Народ захаживал, и старый и новый. Появилась Элен

Ла Мотт, весьма героически настроенная особа вот только выстрелов боялась. Она собиралась ехать в Сербию и Эмили Чэдбурн с ней за компанию но в конце концов они так никуда и не поехали.
По этому поводу Гертруда Стайн написала небольшую новеллу Элен Ла Мотт собрала для своего кузена Дюпон де Немура коллекцию военных сувениров. И было несколько забавных историй о том как к ней попал тот или иной сувенир. В те времена всякий считал своим долгом принести вам что-нибудь этакое, стрелу какими пробивают головы коням[113], осколки снарядов, изготовленные из осколков чернильницы, каски, кто-то предлагал даже кусок не то от цеппелина не то от аэроплана, но мы брать не стали Это была странная зима вроде бы ничего не происходило а произошло тем временем едва ли не все на свете. Если я ничего не путаю именно тогда кто-то, мне кажется это был Аполлинер который приехал на побывку, дал концерт с чтением стихов Блеза Сандрара[114]. Именно тогда я впервые услышала имя и музыку Эрика Сати. Я помню что дело происходило в чьей-то студии и что было очень много народу Именно в те дни началась дружба между Гертрудой Стайн и Хуаном Грисом Он жил на рю Равиньян в той самой студии где заперли Сальмона когда он сжевал мою желтую фантази

Мы часто там бывали Хуану приходилось очень нелегко, никто не покупал его картин а художники-французы при этом ни в чем не нуждались потому что они были на фронте а их жены и даже любовницы при условии что они прожили вместе какое-то количество лет получали пособие. Был только один тяжелый случай, Эрбен, замечательный человечек но такой крошечный что из армии его попросту комиссовали. Он рассказывал чуть не плача что укладка которую ему нужно было нести на себе весила столько же сколько он сам и толку все равно никакого не было, он просто не смог сдвинуть ее с места. Его вернули домой как негодного к строевой и он чуть не умер с голоду. Я не помню кто нам про него рассказал, он был один из ранних простых и без затей кубистов. К счастью Гертруде Стайн удалось заинтересовать в нем Роджера Фрая. Роджер Фрай увез его в Англию где он довольно быстро приобрел определенную репутацию и вроде бы до сей поры ею пользуется.
С Хуаном Грисом все было еще тяжелей. Хуан в те времена был человек неровный и не то чтобы очень симпатичный. Он был подвержен меланхолии и очень уклончив и глаз у него был такой острый и очень умный. Он в те времена писал почти исключительно в черно-белой гамме и картины выходили очень мрачные. Канвайлер который только-только успел найти с ним общий язык был в изгнании в даты Историческое (поскольку, по признанию самого Аполлинера, его зрелая поэзия многим обязана заявленной в «Пасхе» манере Сандрара, а со зрелого Аполлинера начинается едва ли не вся новая французская поэзия) чтение Сандраром поэмы «Пасха в Нью-Йорке» в мастерской Робера Делонэ состоялось в мае 1912 года в Швейцарии, а сестра Хуана которая осталась в Испании мало чем могла ему помочь.
Ситуация была просто отчаянной.

Как раз в это время тот самый торговец живописью который позже, будучи привлечен в качестве оценщика на распродажу картин Канвайлера сказал что собирается покончить с кубизмом, решил спасти кубизм и заключил контракты со всеми теми кубистами которые были не в армии и могли писать. Среди них оказался и Хуан Грис и на какое-то время это его спасло.

Едва вернувшись в Париж мы отправились навестить Милдред Олдрич. Она жила в пределах прифронтовой полосы и нам показалось что придется получить какое-нибудь особое разрешение чтобы к ней съездить. Мы пошли в ближайший полицейский участок и спросили что нам делать. Дежурный спросил а какие у вас есть документы. У нас у каждой есть американский паспорт, есть французский вид на жительство, сказала Гертруда Стайн вывернув полный карман всяческих бумажек. Он просмотрел их все и спросил а вот эта, вот эта желтая бумажка. Это, сказала Гертруда Стайн, банковская квитанция я недавно положила деньги в банк Мне кажется,

сказал он с серьезным видом, ее я тоже должен принять во внимание. Мне кажется, добавил он, что со всеми этими бумагами у вас не будет никаких проблем.

По правде говоря ни единой из них нам так ни разу и не пришлось предъявить. Мы прожили у Милдред несколько дней.

Она была вне всякого сомнения самым жизнерадостным человеком из всех наших знакомых за всю ту зиму. Перед ее глазами прошла вся как есть битва на Марне, в лесах у подножия ее холма прятались уланы, она смотрела как там внизу идет бой и сама давно уже стала частью пейзажа. Мы подтрунивали над ней и говорили ей что она сделалась похожа на французскую крестьянку, и как это ни странно она плоть от плоти Новой Англии, и впрямь стала похожа на французскую крестьянку. Нас всегда поражало то обстоятельство что ее домик чисто французский крестьянский дом с французской мебелью, окрашенный французскими красками и с француженкой-служанкой и даже с французским пуделем, но стоило войти внутрь и там была Америка. Мы в ту зиму ездили к ней несколько раз.
Наконец пришла весна и нам захотелось куда-нибудь съездить. Наш друг Уильям Кук поработав какое-то время в американском госпитале для французских раненых опять уехал в Пальма-де-Майорка. Кук всегда зарабатывал на жизнь писанием картин и теперь ему стало не хватать денег и он сбежал в Пальму где в те дни обменный курс к испанской валюте был настолько сказочным что можно было жить не просто хорошо а очень хорошо на несколько франков в день.

Мы решили что тоже уедем в Пальму и позволим себе ненадолго забыть о войне. У нас были только временные паспорта те самые которые мы получили в Лондоне и мы отправились в посольство чтобы получить постоянные с которыми можно будет ехать в Испанию. Сначала с нами беседовал очень милый пожилой джентльмен про которого со всей определенностью можно было сказать что он не состоит на дипломатической службе.

Никак невозможно, сказал он, почему, спросили мы, ну видите ли, сказал он, вот возьмите к примеру меня, я прожил в Париже сорок лет и все мои предки до бог знает какого колена были американцы а паспорта у меня так и нет. Нет-нет, сказал он, вы можете получить паспорт чтобы уехать в Америку или остаться во Франции и жить себе без всякого паспорта. Гертруда Стайн настойчиво потребовала встречи с кем-нибудь из секретарей посольства. Нас провели к одному такому рыжеватому который все время краснел. Он сказал нам все то же самое. Гертруда Стайн его молча выслушала. Потом она сказала, но вот такой-то и такой-то будучи в тех же самых обстоятельствах что и я, природный американский гражданин[115], прожил в Европе столько же сколько и я, и он писатель и не собирается в данный момент возвращаться в Америку, он только что получил в вашем же отделе паспорт. Мне кажется, сказал молодой человек, еще сильнее покраснев, тут какая-то ошибка. Но все же очень просто, ответила на это Гертруда Стайн, надо просто пойти и найти его имя в ваших записях. Он исчез и тут же вернулся обратно и сказал, да-да вы совершенно правы но видите ли то был совершенно особого рода случай.

Не может быть, сурово сказала Гертруда Стайн, такой привилегии которая распространялась бы на одного американского гражданина и не могла бы, при тех же самых обстоятельствах, быть распространена на другого американского гражданина. Он снова исчез потом вернулся и сказал, да-да только позвольте мне сперва кое-что вам объяснить. И он объяснил что им дано распоряжение выдавать как можно меньше паспортов но если кто-нибудь станет действительно всерьез настаивать на получении паспорта ну что ж тогда конечно почему бы и нет. Мы свои получили в рекордно короткие сроки.
Мы уехали в Пальму как нам казалось на несколько недель а в итоге провели там зиму. Сперва мы поехали в Барселону. Было необычайно странно видеть на улицах такое количество мужчин. Я и представить себе не могла что в мире осталось столько мужчин. Наши глаза

настолько успели привыкнуть к улицам без мужчин, а те немногие мужчины которые все же попадались на улицах были одеты в форму и как таковые тоже были не мужчины а солдаты, что вид мужских толп вышагивающих вверх и вниз по Рамбла[116] просто сбивал с толку. Мы сидели у гостиничного окна и смотрели. Я рано ложилась и рано вставала а Гертруда Стайн ложилась поздно и вставала поздно так что мы в каком-то смысле несли круглосуточное дежурство но не было такой минуты чтобы вверх и вниз по Рамбла не вышагивали толпы мужчин.

0

10

Мы снова приехали в Пальму и снова Кук встретил нас и все для нас устроил. На Уильяма Кука всегда можно было положиться. В те времена он был беден но потом когда он получил в наследство деньги и разбогател а Милдред Олдрич как раз наоборот совсем стала бедная и Гертруда Стайн уже не могла ей помогать как прежде, Уильям Кук дал ей подписанный чек с непроставленной суммой и сказал, возьми для Милдред столько сколько нужно, видишь ли моей маме нравились ее книги. Уильям Кук часто исчезал и ничего о нем не было слышно а потом когда по тем или иным причинам он бы как раз пришелся кстати вот он тут как тут. Позже он вступил в американскую армию а мы с Гертрудой Стайн к тому времени тоже помогали фронту работали на Американский фонд помощи французским раненым и мне частенько приходилось будить ее по утрам в несусветную рань. Они с Куком писали друг другу печальные письма о гнусном свойстве солнца вставать ни к селу ни к городу. Когда рассвет приближается понемногу начиная с прошедшей ночи, соглашались они, тогда конечно все в порядке, но когда мало того что утро а тут еще и солнце встает это уже слишком. Именно Уильям Кук впоследствии научил Гертруду Стайн водить машину усадив ее за руль одного из стареньких такси ветеранов Марнской битвы. У Кука случались трудности с деньгами и он работал в Париже таксистом, дело было в шестнадцатом году и Гертруде Стайн нужно было научиться водить автомобиль чтобы работать на Американский фонд помощи французским раненым. Темными ночами они выезжали за городские укрепления и усаживались с самым серьезным видом оба на водительское сиденье одного из тех самых двухцилиндровых допотопных довоенных таксомоторов Рено, и Уильям Кук учил Гертруду Стайн водить машину. Именно Уильям Кук был вдохновителем единственного написанного Гертрудой Стайн по-английски киносценария, я только что опубликовала его в Операх и пьесах в Плейн эдишн[117]. Вдохновителем второго написанного ею киносценария, он тоже есть в Операх и пьесах, только она написала его много лет спустя и написала по-французски, был белый пудель по кличке Бэскет.

Но вернемся в Пальма-де-Майорка. Мы были там за два года до этого и нам тогда понравилось и теперь нам тоже понравилось. Теперь огромному количеству американцев судя по всему тоже там нравится но в те времена кроме нас и Кука другого американского населения на острове не было. Были англичане, мало, семьи три. Была правнучка одного из нельсоновских капитанов, некая миссис Пенфолд, острая на язык престарелая леди и с мужем. Это она сказала как-то раз Марку Гилберту, английскому пареньку шестнадцати лет с выраженными пацифистскими наклонностями который пил у нее в гостях чай и отказался от кекса, Марк ты либо в достаточной степени взрослый чтобы драться за свою страну либо в достаточной степени дитя чтобы кушать кексы. Марк съел кекс.

Было еще несколько французских семей, был французский консул, мсье Маршан, с очаровательной женой-итальянкой с которой мы довольно быстро сошлись. Его помнится очень удивила и позабавила история которую мы ему рассказали про Марокко. В то время когда французы уламывали Мулая Хафида тогдашнего султана Марокко отречься от престола мсье Маршан был прикомандирован к французской миссии в Танжере. А мы пробыли тогда в Танжере целых десять дней, это было во время нашей первой поездки в Испанию во время которой столько всего случилось важного для Гертруды Стайн.

У нас был тогда гид из местных по имени Мохаммед и мы Мохаммеду очень понравились.

Он стал для нас скорее не гидом а весьма приятным и любезным спутником и мы подолгу вместе гуляли и он водил нас в гости к своим не слишком богатым но и не бедным двоюродным братьям в удивительно чистенькие арабские дома и мы там пили чай. И нам все это очень нравилось. А еще он рассказывал нам о политике. Он воспитывался во дворце Мулая Хафида и знал обо всем что там происходит Он рассказывал нам о том сколько именно денег попросит Мулай Хафид за то чтобы отречься от престола и когда он будет готов пойти на этот шаг. Нам нравились эти истории так же как нравились все истории которые он нам рассказывал и которые непременно кончались так, а когда вы приедете к нам в следующий раз у нас уже будут трамваи и не нужно будет ходить пешком и то-то будет здорово Потом уже в Испании мы прочли в газетах что все вышло именно так как говорил нам Мохаммед но мы не придали этому никакого значения. И вот однажды когда зашел разговор о нашей поездке в Марокко мы рассказали эту историю мсье Маршану Он сказал, да-да такова дипломатия, вы вероятнее всего были единственные люди в мире, которые не будучи арабами обладали той самой информацией за которую французское правительство отдало бы тогда наверное все на свете только вы двое и узнали вы об этом по чистой случайности и не придали этой информации никакого значения[118].

Жизнь в Пальме была более чем приятной и потому вместо того чтобы ехать куда-то еще мы решили что останемся в Пальме. Мы выписали Жанну Пуль нашу служанку-француженку и с помощью местного почтальона подыскали себе небольшой домик на кайе де Дос де Майо[119] в Терреньо, сразу за городской чертой Пальмы, и обосновались там надолго. Мы были очень довольны. Вместо того чтобы провести там лето мы остались до следующей весны.

Какое-то время мы состояли членами лондонской Библиотеки Мьюди и куда бы мы ни отправились книги из Библиотеки Мьюди все равно нас находили. Как раз тогда Гертруда Стайн прочитала мне вслух письма королевы Виктории все до единого а сама увлеклась чтением миссионерских автобиографий и дневников. Их было очень много в Библиотеке Мьюди и она прочла их все.

Именно в Пальма-де-Майорка были в основном написаны те пьесы которые вошли потом в Географию и пьесы. Она часто говорила что определенного рода ландшафты способствуют написанию пьес и пейзаж вокруг Терреньо явно был из их числа.

У нас был пес, майоркская гончая, гончие они вообще слегка того, плясал при луне, и полосатый, а не ровного окраса как испанские континентальные гончие. Мы его назвали Полиб потому что нам нравились статьи в Фигаро подписанные Полиб. Полиб был, по словам мсье Маршана, совсем как араб, bon accueil a tout le monde et fidele a per-sonne[120]. У него была неизлечимая страсть жрать всякую дрянь и удержать его не было никакой возможности. Мы пробовали надевать ему намордник на случай если вдруг поможет, но это приводило русского слугу английского консула в такую ярость что нам пришлось отказаться от намордника. Он начал гонять овец. Мы даже стали ссориться из-за Полиба с Куком. У Кука был фокстерьер по имени Мари-Роз и мы были уверены что это именно Мари-Роз втравливала Полиба во всяческие неприятности а потом с добродетельным видом удалялась и в итоге все шишки падали на него. Кук был уверен в том что мы просто не умеем воспитывать собак. У Полиба была одна совершенно очаровательная особенность. Он любил забираться на стул и осторожно обнюхивать большие букеты тубероз которые у меня всегда стояли в большой вазе в самом центре комнаты на первом этаже. Он никогда даже и не пробовал их есть, он просто сидел и этак деликатно их нюхал. Когда мы собрались уезжать мы оставили Полиба на попечение одного охранника из Бельвера там есть такая старая крепость. Когда неделю спустя мы снова с ним увиделись он не узнал ни нас ни собственного имени.

Полиб часто появляется в пьесах которые писала в то время Гертруда Стайн.

Отношение к войне на острове было тогда довольно противоречивое. Самое большое впечатление на них на всех производили суммы в которые это все выливается. Они могли часами обсуждать, сколько это будет стоить в год, в месяц, в неделю, в день, в час и даже в минуту. Летом по вечерам мы часто слышали как они об этом говорят, пять миллионов песет, миллион песет, два миллиона песет, доброй-ночи, доброй-ночи, и верили что они и в самом деле страшно заняты своими бесконечными подсчетами военных расходов. А поскольку большая часть мужчин даже из самых лучших здешних семей читала писала и считала с большим трудом а женщины этого и вовсе не умели, можно себе представить насколько увлекательной и неисчерпаемой темой для разговоров были чужие военные расходы.

У одного из наших соседей была в гувернантках немка и как только немцы одерживали где-нибудь победу она тут же вывешивала немецкий флаг. Мы отвечали чем только могли, но к сожалению именно в то время союзники торжествовали крайне редко. Гостиничный кельнер ждал со дня на день что Испания вступит в войну на стороне союзников. Он был уверен что пользы от испанской армии будет побольше чем от разных прочих потому что она может совершать такие долгие переходы и на таком ничтожном пайке что никаким другим армиям даже и не снилось. Горничная из гостиницы очень заинтересовалась тем что и как я вяжу для солдат. Она сказала, конечно мадам вяжет очень медленно, все леди так Но послушайте, с надеждой сказала я, может быть если я буду вязать из года в год я научусь вязать быстро, не так быстро как вы но быстро. Нет, отрезала она, леди вяжут медленно. Но я все-таки научилась вязать очень быстро и даже могу читать и вязать одновременно.
Жизнь у нас была очень приятная, мы много гуляли и еда была просто чудо, и наша служанка-бретонка тоже не давала нам соскучиться.

Она была большая патриотка и всегда носила на шляпке трехцветную ленту. Однажды она вернулась домой очень взволнованная. Она только что повстречала другую служанку-француженку и та ей сказала, только представьте, говорит, Мари мне сказала что ей только что сообщили что ее брат утонул и были гражданские похороны. Как же так вышло, спросила я и тоже вся разволновалась. Ну, сказала Жанна, его просто не успели еще призвать в армию. Это была большая честь если во время войны у тебя хоронили брата по гражданскому ритуалу. По крайней мере это была большая редкость. Жанну вполне устраивали испанские газеты, она их читала безо всяких там сложностей, по ее словам, у них все важные слова все равно по-французски.

Жанна рассказывала бесконечные истории из французской деревенской жизни и Гертруда Стайн могла подолгу ее слушать а потом вдруг раз и ничего не слышит.

Жизнь на Майорке была очень приятная пока не началось наступление под Верденом[121]. Мы все так переживали.

Мы пытались хоть немного утешить друг друга но получалось только хуже Один француз, гравер у которого был паралич а он несмотря на паралич несколько месяцев пытался заставить французского консула записать его в армию, все время нам повторял чтобы мы не слишком переживали если немцы все-таки возьмут Верден, это еще не ключ ко всей Франции, это будет для них разве что большая моральная победа Но мы все равно были такие несчастные. Я уже совсем было поверила в успех а теперь у меня было такое чувство что война идет совсем не так как мне того хотелось.

В порту Пальмы стоял немецкий корабль с названием Фанпурм который продавал до войны

в средиземноморских портах иголки булавки и все такое, а может и теперь продает потому что пароход-то он был не маленький. Когда началась война его задержали в Пальме и не давали ему выйти в море. Большую часть офицеров и моряков отправили в Барселону но сам этот большой корабль остался стоять в гавани Вид у него был очень запущенный и ржавый и он стоял прямо у

нас под окнами. И вдруг как только началось наступление под Верденом, Фангтурм начали красить. Представьте наши чувства. Мы были такие несчастные просто впали в отчаяние. Мы рассказали французскому консулу и он нам рассказал и это был просто какой-то кошмар Новости день ото дня становились все хуже и один борт Фанггурма уже был выкрашен а потом красить перестали Они обо всем узнали куда раньше нас У немцев не получилось взять Верден. Верден был спасен Немцы оставили всякую надежду на то что они его когда-нибудь возьмут.

Когда все утряслось никому из нас уже не хотелось больше оставаться на Майорке, мы все хотели домой. Кук и Гертруда Стайн говорили исключительно об автомобилях. Ни он ни она водить не умели но оба очень вдруг прониклись. А Кук кроме прочего начал задумываться и о том на что он будет жить когда вернется в Париж Его мизерных доходов хватало чтобы жить на Майорке но в Париже он долго на них не протянет Он подумывал устроиться извозчиком к Феликсу Потену и развозить продукты, в конце концов лошади ему нравились больше чем автомобили Короче говоря мы вернулись в Париж, а когда мы туда вернулись, а у нас это заняло намного больше времени потому что мы ехали через Мадрид, он уже водил по Парижу такси. Позже он стал испытателем на автомобильном заводе Рено и я прекрасно помню как захватывало дух когда он рассказывал о том как ветер бьет в лицо на скорости восемьдесят километров в час. А потом он вступил в американскую армию.
Домой мы поехали через Мадрид. Там с нами случилось нечто странное. Мы отправились к американскому консулу чтобы поставить визу в паспортах. Консул был большой и вялый и помощнику него был филиппинец. Он просмотрел наши паспорта, он смерил их взглядом, он взвесил их, он просмотрел их еще раз от корки до корки и наконец сказал что с виду они вроде как в порядке но откуда ему знать. Потом он спросил у филиппинца что тот думает по этому поводу. Филиппинец судя по всему был склонен согласиться что знать консулу неоткуда. Знаете что я вам посоветую, сказал филиппинец самым обворожительным тоном, поскольку едете вы во Францию и живете вы в Париже, сходите-ка вы к Французскому консулу и если французский консул скажет что все в порядке, что ж тогда консул непременно поставит вам визу. Консул с важным видом кивнул Мы были в ярости. Что за чушь, почему французский консул должен решать вместо американского в порядке американский паспорт или нет. Но делать было нечего и мы отправились к французскому консулу.
Когда до нас дошла очередь чиновник взял у нас паспорта и бегло их просмотрел а потом спросил Гертруду Стайн, когда вы в последний раз были в Испании. Она задумалась, она никогда не в состоянии сразу вспомнить о чем бы ее ни спросили если вопрос ей задают внезапно, а потом ответила что она не помнит точно однако ей кажется тогда-то и тогда-то. Он сказал нет, и назвал другой год. Она сказала очень может статься что он прав. Потом он принялся называть одну за другой даты всех ее поездок в Испанию и в конце концов назвал даты ее самой первой поездки когда она еще училась в колледже и они с братом приехали в Испанию сразу после испанской войны. Я стояла рядом и мне постепенно сделалось страшно однако Гертруда Стайн и консул судя по всему вдруг страшно заинтересовались выяснением точных дат. В конце концов он сказал, видите ли я много лет служил в отделе аккредитивов мадридского отделения банка Кредит Лионнэ и у меня очень хорошая память и я помню, конечно же я прекрасно вас помню. Мы все очень обрадовались. Он поставил нам визу и велел вернуться в американское консульство и сказать консулу чтобы он сделал то же самое.
Тогда мы были очень злы на консула но теперь мне приходит в голову мысль а что если между обеими консульскими службами существовала договоренность и американский консул не должен был никому давать въездной визы во Францию до тех пор пока французский консул не решит нужен во Франции владелец паспорта или не нужен.

Мы вернулись в совершенно иной Париж. Он больше не был мрачен. Он больше не был пуст.

На сей раз мы не стали обустраиваться надолго и всерьез, мы решили ввязаться в войну. Однажды мы шли по рю де Пирамид и увидели как вдоль по улице задним ходом едет форд а за рулем какая-то девица и на форде написано, Американский Фонд Помощи французским Раненым. Ага, сказала я, вот чего нам не хватало По крайней мере, сказала я Гертруде Стайн, ты сможешь водить машину а все остальное я возьму на себя.

Мы подошли поближе и поговорили с американкой за рулем форда а потом прошли собеседование с миссис Лэторп, главой организации. Она была настроена очень оптимистически, она всегда была очень оптимистически настроена и она нам сказала, доставайте машину. Но откуда, спросили мы. Из Америки, ответила она. Но как, спросили мы. Спросите у кого-нибудь, ответила она, и Гертруда Стайн так и сделала, она спросила у двоюродного брата и через несколько месяцев форд был тут как тут. А Кук тем временем научил ее водить такси.

Как я уже сказала Париж переменился. Все переменилось, и настроение у всех было радостное.

Пока нас не было умерла Эва и Пикассо жил теперь в маленьком домике в Монруже. Мы отправились к нему с визитом. На кровати у него было чудесное темно-розовое покрывало. Откуда это у тебя Пабло, спросила Гертруда Стайн. Aх да, ответил Пикассо очень довольный, это все дама. Была такая светская дама из Чили которую все знали и она подарила ему покрывало. Чудесное, просто чудесное. Он был совершенно счастлив. Он стал часто у нас бывать и приводил то Паркетту очень миленькую барышню то Ирэн женщину тоже очень хорошенькую которая приехала с гор и хотела свободы. Он приводил Эрика Сати и принцессу де Полиньяк и Блеза Сандрара.

Мы были очень рады познакомиться с Эриком Сати. Он был из Нормандии и очень к ней привязан. Однажды после войны Сати и Мари Лорансен оба оказались приглашены к обеду и они были просто без ума друг от друга и от того что они оба нормандцы. Эрик Сати любил поесть и выпить и знал толк в еде и в вине. У нас была тогда очень хорошая eau de vie[122] которую подарил нам муж служанки Милдред Олдрич и Эрик Сати, отпивая из стакана понемногу и со вкусом, рассказывал нам истории из своей деревенской юности.

Только однажды Эрик Сати заговорил о музыке а был он у нас раз шесть Он сказал что всегда придерживался того мнения и рад что оно теперь восторжествовало что современная французская музыка современной Германии ничем не обязана. Что после того как Дебюсси указал им путь французские музыканты либо следуют за ним либо ищут свой собственный но все равно французский.

Он рассказывал нам дивные истории, в основном про Нормандию, и выходило у него всегда очень забавно хоть иногда и очень зло. За обеденным столом он был просто незаменим. Много лет спустя Вирджил Томсон[123], когда мы только-только успели с ним познакомиться, сыграл нам в своей крохотной каморке у вокзала Сен-Лазар целиком всего Сократа. И только тогда Гертруда Стайн по-настоящему стала поклонницей Сати.

Элен Ла Мотт и Эмили Чэдбурн, которые так и не уехали в Сербию, все еще были в Париже. Элен Ла Мотт, которая прошла когда-то курсы медсестер при Джонсе Хопкинсе, хотела работать в прифронтовом госпитале. Она все так же боялась выстрелов но работать хотела на самом фронте, и они познакомились с Мэри Борден-Тернер у которой был свой прифронтовой госпиталь и Элен Ла Мотт несколько месяцев работала медсестрой у самого фронта. После этого они с Эмили Чэдбурн уехали в Китай а после этого возглавили антиопиумную кампанию.

Мэри Борден-Тернер была и хотела быть писательницей. Ей очень нравилось то что пишет Гертруда Стайн и она все время возила с собой на фронт и обратно те ее тексты которые смогла достать и еще несколько томов Флобера Она сняла дом неподалеку от Буа и там было отопление

и в ту зиму когда ни у кого из нас не было угля было очень приятно ходить туда к ужину и греться. Нам нравился Тернер. Он был капитан британской армии и занимался контрразведкой и очень даже успешно. И хоть он и женился на Мэри Борден но в миллионеров не верил. Рождественскую вечеринку для женщин и детей из той деревни в которой был на постое он устроил на собственные средства и все время повторял что после войны пойдет работать в британскую таможню в Дюссельдорфе или еще уедет в Канаду и заживет простой скромной жизнью. Ведь по большому счету, говаривал он жене, ты ведь даже и не миллионерша, то есть не настоящая миллионерша. У него были британские понятия кого можно и кого нельзя причислить к миллионерам[124]. Мэри Борден была прям Чикаго. Гертруда Стайн часто повторяет что жители Чикаго столько тратят сил на то чтобы отмыться от Чикаго что потом бывает трудно понять откуда они взялись на самом деле. Им приходится даже голос менять чтобы не было слышно Чикаго а это уже чревато Некоторые начинают говорить тише, некоторые громче, у некоторых появляется английский акцент, а у некоторых и вовсе немецкий, кто-то цедит в час по чайной ложке, кто-то говорит высоким резким голосом, а есть такие кто ударяется не то в китайщину не то в испанщину и вовсе перестает шевелить губами.

Мэри Борден была прям Чикаго и Гертруда Стайн вдруг страшно увлеклась и ей самой и Чикаго.

Все это время мы ждали когда же прибудет наш фордовский грузовичок который был уже в пути а потом мы ждали пока его соберут. Ждали мы долго. Именно тогда Гертруда Стайн написала великое множество маленьких стихотворений про войну, кое-какие из них были потом опубликованы в книге Полезные знания где собрано только то что об Америке.

Целый ряд американских газет взбудораженных выходом в свет Нежных кнопок взяли за моду пародировать ее стиль и всячески над ним изгаляться. Лайф так даже запустил целую колонку имени Гертруды Стайн.

Как-то раз Гертруда Стайн ни с того ни с сего взяла да и написала письмо Мэссону главному редактору Лайф и написала в этом письме что говоря словами Хенри Макбрайда настоящая Гертруда Стайн куда забавней всех пародий, не говоря уже о том что много интересней, и почему бы им не напечатать оригинал. И очень удивилась когда получила в ответ очень даже милое письмо от мистера Мэссона где он писал что он бы с удовольствием. Что он и сделал. Журнал напечатал обе вещи которые она им отправила, одну об Уилсоне а другую подлиннее о помощи фронту во Франции. У мистера Мэссона смелости оказалось больше чем у прочих.

В ту зиму в Париже стоял страшный холод а угля не было. У нас в конце концов его совсем не осталось. Мы заперли большую комнату и стали жить в маленькой но в итоге уголь у нас вышел весь. Правительство выделяло нуждающимся уголь но мы не чувствовали себя вправе посылать служанку чтобы она стояла за ним в очереди. Однажды ближе к вечеру было жуть как холодно, мы вышли на улицу и там на углу стоял полицейский и с ним стоял сержант полиции. Гертруда Стайн подошла к ним.

Послушайте, сказала она полицейским, я просто не знаю что делать. Я живу во флигеле на рю де Флёрюс и живу я там уже много лет. Да конечно, сказали они оба кивая головами, конечно мадам мы прекрасно вас знаем. Короче говоря, сказала она, у меня совсем нет угля даже на то чтобы согреть одну-единственную маленькую комнатку. Я не хочу посылать служанку чтобы ей дали уголь даром, по-моему это неправильно. Ну, сказала она, а теперь скажите мне что мне делать. Полицейский посмотрел на сержанта и сержант кивнул. Ну ладно, сказали они.

Мы пошли домой. А вечером объявился полицейский в гражданской одежде и с двумя мешками угля. Мы приняли уголь с благодарностью и не стали задавать вопросов. Этот полицейский, крепкий упрямый бретонец стал для нас как родной. Он все для нас делал, он

прибирался в доме, он чистил печи, он провожал нас до дома и из дому нас тоже провожал и темными ночами когда налетали цеппелины нас утешало что он где-то на улице рядом.

Время от времени объявляли воздушную тревогу, но и к цеппелинам мы привыкли как привыкли к прочему. Если они налетали к ужину мы даже не вставали из-за стола а если ночью Гертруда Стайн не будила меня, она говорила что толку меня будить если я все равно уже уснула включай сирену не включай меня из пушки не разбудишь, какая там сирена.
Наша маленькая машина была уже почти готова. Позже мы ее окрестили Тетушкой[125] в честь родной тетки Гертруды Стайн по имени Паулина которая в экстремальных ситуациях всегда вела себя восхищения достойно и вообще по большей части довольно сносно себя вела если вовремя погладить ее по шерстке.

Однажды пришел Пикассо и вместе с ним а если точнее то повиснув на нем пришел худощавый элегантный юноша. Это Жан, объявил Пикассо, Жан Кокто и мы с ним едем в Италию.

Пикассо был взбудоражен перспективой разработки сценографии для русского балета, музыку должен был написать Сати, либретто Жан Кокто. Все ушли на войну, жизнь на Монпарнасе была не слишком веселая, Монруж не способна была оживить даже преданная до фоба служанка, он тоже хотел перемен. Перспектива поездки в Рим очень ему нравилась. Мы все распрощались и разъехались в разные стороны.

Маленький фордовский грузовичок был готов. Гертруда Стайн научилась водить французский автомобиль и все ее уверяли что разницы никакой нет. Я сама никогда машину не водила, но у меня такое впечатление что разница все же есть. Когда она была готова поехали за город чтобы забрать ее и Гертруда Стайн сама повела ее обратно.

Естественно первое что она сделала это остановилась ни взад ни вперед прямо на рельсах меж двух трамваев. Народ повылезал из трамваев и столкнул нас с дороги. На следующий день мы выехали из дома чтобы посмотреть что из этого получится и добрались до самых Елисейских полей и мотор опять заглох намертво. Собралась толпа нас вытолкали на тротуар и принялись разбираться что к чему. Гертруда Стайн вертела ручку, потом вся толпа по очереди вертела ручку, и ничего не вышло. В конце концов один бывалый шофер сказал, бензин кончился. Мы этак гордо сказали ему, да нет что вы у нас там целый галлон[126], но он все равно залез посмотреть и конечно же никакого бензина там не было.

Тогда толпа остановила целую процессию военных грузовиков которая двигалась вдоль по Елисейским полям Вся колонна остановилась и два солдата притащили откуда-то огромный бак с бензином и попытались отлить из него немного в наш крошечный форд[127].

Ясное дело ничего у них не вышло. В конце концов я поймала такси поехала обратно в наш квартал в магазинчик где продавали метлы и бензин и где меня знали и вернулась обратно с банкой бензина и мы наконец смогли добраться до Алькасар д'Этэ, тогдашней штаб-квартиры Американского фонда помощи французским раненым.

Миссис Лэторп как раз ждала одну из своих машин чтобы та свозила ее на Монмартр. Я тут же предложила ей воспользоваться нашей машиной и вышла и сказала об этом Гертруде Стайн. Она в ответ процитировала мне Эдвина Доджа. Однажды сынишка Мейбл Додж он был тогда совсем маленький сказал ей что хочет летать и полетит сейчас с террасы вниз в сад. Давай, сказала Мейбл Додж Как же просто, сказал на это Эдвин Додж, быть спартанской матерью.

Как бы то ни было вышла миссис Лэторп и машина уехала. Должна признаться что я страшно переживала покуда они не вернулись но они-таки вернулись.

Мы посоветовались с миссис Лэторп и она направила нас в Перпиньян, там в округе было полным-полно госпиталей и ни одна американская организация еще ни разу туда не добиралась. Мы и поехали Дальше Фонтенбло мы от Парижа на машине еще ни разу не отъезжали и это

было жутко волнительно.

Без приключений не обошлось, мы попали в густой снегопад и я была уверена что мы свернули не на ту дорогу и хотела повернуть назад. Та или не та, ответила Гертруда Стайн, едем прямо. Ей не слишком удается задний ход и честно говоря даже сейчас когда она куда угодно может уехать и на любой машине задний ход ей все равно дается с трудом. Если вперед так за милую душу, а вот назад не очень И если мы с ней когда-нибудь ссорились всерьез по поводу машины так исключительно на тему заднего хода.

В той нашей первой поездке на юг мы подобрали первого крестного сына Мы взяли тогда себе за правило подвозить любого встреченного на дороге солдата и придерживались этого правила до самого конца войны. Мы ездили днем и мы ездили ночью и в самых безлюдных уголках Франции и мы всегда останавливались чтобы подвезти любого идущего по дороге солдата, и ни разу ничего плохого все очень достойно и просто. А некоторые из них как мы между тем выясняли были отнюдь не ангелы. Гертруда Стайн как-то раз сказала солдату который чем-то таким ей помог, они всегда ей чем-нибудь помогали, как только попадался солдат или шофер или вообще какой-нибудь мужчина где-нибудь попадался, ей никогда и ничего не приходилось делать самой, ни менять покрышки, ни ручку крутить или чинить мотор. Гертруда Стайн сказала этому солдату, вы право tellement gentil, вы так любезны. Мадам, ответил он ей без затей, все солдаты tellement gentil.
Это свойство Гертруды Стайн возбуждать в мужчинах желание ей помочь очень озадачивало всех прочих водителей в фонде. Миссис Лэторп у которой тоже был свой собственный автомобиль говорила что никто и никогда для нее ничего подобного не делал.
И если бы только солдаты, как-то раз на площади Вандом из-за штурвала частного авто выбрался шофер чтобы помочь Гертруде Стайн завести ее старенький форд покрутить ручку. Гертруда Стайн говорила что у всех прочих такой уверенный вид, ясное дело никому и в голову не придет хоть чем-то им помочь. А что до нее самой так она ни в чем не уверена, она просто со всеми запросто, и на равных, и не задается, и четко знает чего она хочет чтоб ей починили. Как только возьмешь себе это за правило говорит она, любой на дороге что хочешь для тебя сделает. И самое главное, настойчиво повторяет она, это чтобы чувство всеобщего равенства было заложено в тебе глубоко как можно глубже. И тогда любой на дороге что хочешь для тебя сделает.

Нашего первого крестного сына-солдата мы подобрали на дороге неподалеку от Сальё.

Он был мясник из крохотной деревушки неподалеку от Сальё. Обстоятельства при которых мы его подобрали лучший пример царящей во французской армии демократии. По дороге они шли втроем. Мы притормозили и сказали что одного из них можем подбросить может встать на ступеньку. Все они были в краткосрочном отпуске и шли домой на побывку по своим деревням из ближайшего крупного города. Один был лейтенант, один сержант и один рядовой. Они поблагодарили нас а потом лейтенант спросил у двух других, вам далеко. Каждый из них назвал расстояние а потом они спросили, а вам мой лейтенант, вам далеко. Он ответил. Тогда они все согласились что дальше всех идти солдату и что он имеет полное право чтобы его подбросили. Он отдал честь сержанту и офицеру и вспрыгнул на ступеньку.
Как я уже сказала он стал нашим первым крестным сыном. Потом у нас их появилась тьма и разобраться с ними со всеми бывало непросто. Обязанности солдатской крестной матери состояли в том чтобы посылать своему крестному письмо в ответ сразу же как только получит от него письмо и примерно раз в десять дней высылать ему посылку с чем-нибудь необходимым или вкусненьким. Им очень нравилось получать посылки но письма получать им нравилось даже сильнее чем посылки. И они все так быстро на них отвечали.

Мне казалось, не успела я отправить письмо как тут же приходит ответ. И к тому же нужно

было помнить что у каждого в семье и однажды я сделала что-то ужасное, я перепутала письма и спросила у солдата про которого я все-все знала про его жену а мать у него умерла передать привет его матушке, а другому у которого была жива мать передать привет жене. Ответные письма были преисполнены скорби. Они оба объяснили мне что я должно быть ошиблась и было видно невооруженным глазом что моя ошибка очень их обидела.

Самого нашего замечательного крестного мы нашли себе в Ниме. Однажды мы приехали в этот город и я обронила кошелек. Я не заметила пропажи пока мы не вернулись в гостиницу а как только обнаружила очень расстроилась потому что там была довольно приличная сумма денег.

Мы сели обедать и тут к нам подошел официант и сказал что кто-то хочет нас видеть. Мы вышли и снаружи нас ждал человек и в руках у него был мой кошелек Он сказал что подобрал его на улице а поскольку рабочий день у него все равно закончился он решил отнести его к нам в гостиницу. Там внутри была моя визитная карточка и он рассудил что приезжего искать нужно в гостинице, а кроме того нас к тому времени в Ниме знали довольно хорошо. Я понятное дело тут же предложила ему весьма солидное вознаграждение из того что было в кошельке но он отказался. Он сказал что взамен хотел нас попросить об одной любезности. Они были беженцы с Марны и его сын Абель которому как раз исполнилось семнадцать только что записался добровольцем и служил сейчас в местном Нимском гарнизоне, и не соглашусь ли я стать его крестной. Я сказала да конечно, и попросила передать сыну чтобы тот в первый же свой свободный вечер непременно меня навестил. На следующий вечер к нам явился самый молоденький, самый славненький, самый крошечный солдатик которого только можно себе представить. Это и был Абель[128].

Мы очень привязались к Абелю. Я прекрасно помню его первое письмо с фронта. В самом начале было о том что на фронте для него почти ничего неожиданного не оказалось, все точь-в-точь как ему рассказывали и как он сам себе все это представлял, вот только столов нигде нет и приходится писать письмо на коленке.

Когда мы в следующий раз увидели Абеля на нем был красный fourragere[129], весь их полк был награжден орденом Почетного легиона и мы были очень горды за нашего fllleul[130]. Еще позже когда мы вместе с французской армией вошли в Эльзас, уже после перемирия, Абель гостил у нас несколько дней и очень был гордый когда забрался на самый верх Страсбургского собора совершенно по-мальчишески гордый.

Когда мы наконец вернулись в Париж, Абель приехал к нам и прожил с нами неделю.

Мы всюду его возили и все показывали и вечером первого же дня он сказал совершенно серьезно, мне кажется за все это стоило драться. Между тем вечерний Париж его откровенно пугал и приходилось непременно кого-нибудь отправлять с ним за компанию.
На фронте ему было не страшно а вот в Париже ночью да.

Некоторое время спустя он прислал письмо и сообщил что семья решила перебраться в другой департамент и дал свой новый адрес. Но видно там была какая-то ошибка потому что письма не доходили вот так он и потерялся.

Наконец мы приехали в Перпиньян и начали разъезжать по госпиталям и развозить наш груз и посылать запросы в штаб-квартиру в тех случаях когда нам казалось что наших запасов не хватит. Поначалу нам было трудновато но постепенно мы научились делать все что от нас требовалось очень даже хорошо. Еще нас снабдили большим количеством фронтовых посылок и раздавать посылки всегда было очень радостно, вроде как сплошное Рождество. Начальство в госпиталях всегда разрешало нам раздавать посылки лично солдатам в руки и это само по себе очень радовало но кроме того они нам разрешили чтобы солдаты сразу же писали открытки с благодарностью и мы их собирали и отправляли пачками миссис Лэторп а та переправляла их в

Америку тем людям которые собирали посылки. И все были довольны.

Еще была проблема с бензином. Существовало распоряжение французского правительства о том что Американский фонд помощи французским раненым имеет преимущественное право при покупке бензина. Проблема была в том что купить бензин было просто негде. У французской армии его было больше чем достаточно и они бы с готовностью с нами поделились но они не имели права его продавать а мы имели преимущественное право при покупке но брать его задаром никто нам права не давал.

Приходилось всякий раз разыскивать начальника интендантской службы и договариваться с

ним.
Гертруда Стайн была готова в любое время ехать куда угодно, крутить рукоятку всякий раз когда поблизости не оказывалось кого-нибудь кто мог бы это сделать за нее, чинить машину, с чем она кстати сказать неплохо справлялась несмотря на то что мне как я ни настаивала на этом в самом начале так ни разу и не удалось ее заставить разобрать и снова собрать мотор просто чтобы потренироваться, она была согласна даже утром вставать ни свет ни заря, но вот что она категорически отказывалась делать так это ходить по различным инстанциям и беседовать с тамошним начальством. С формальной точки зрения я была представитель фонда а она с формальной точки зрения была шофер но с майором насчет бензина договариваться приходилось мне.

Майор попался просто прелесть. Дела так просто не решались, он сперва послал меня туда потом послал меня сюда но в конце концов все дела уладились. Понятное дело он все это время обращался ко мне мадмуазель Стайн поскольку все бумаги которые я ему представила были выписаны на имя Гертруды Стайн, она же была за шофера. Ну а теперь, сказал он, дорогая мадмуазель Стайн, моя жена давно хотела познакомиться с вами и она просила меня пригласить вас с нами отужинать. Я очень смутилась, и как-то вся растерялась. Но я не мадмуазель Стайн, сказала я. Он чуть не выпрыгнул из кресла. Что, закричал он, не мадмуазель Стайн. А кто же вы такая. Напомню что дело было во время войны а Перпиньян он почти на самой испанской границе. Видите ли, сказала я, мадмуазель Стайн.
Где мадмуазель Стайн, сказал он. Она внизу, слабым голосом сказала я, в машине. Что все это значит, сказал он. Видите ли, сказала я, видите ли мадмуазель Стайн она водитель а я представитель фонда и мадмуазель Стайн она очень нервная и ни за что не соглашается ходить по разным учреждениям и обивать пороги и ждать разных людей а потом объяснять им в чем дело, вот я и делаю все это за нее а она пока сидит внизу в машине. Но скажите-ка мне на милость, сказал он сухо, что бы вы сделали если бы я попросил вас что-нибудь подписать. Я бы объяснила вам, сказала я, все то же самое что объяснила сейчас.
Ладно, сказал он, давайте спустимся вниз и посмотрим на эту вашу мадмуазель Стайн.

Мы спустились вниз и Гертруда Стайн сидела там на водительском сиденье нашего маленького форда и он подошел к ней. Они мигом подружились и он еще раз огласил свое приглашение и мы пошли на ужин. Ужин получился замечательный. Мадам Дюбуа была родом из Бордо, а там знают толк в еде и вине. И самым лучшим блюдом на столе был суп.
Он до сих пор остается для меня незыблемым стандартом для оценки всех и всяческих супов. Редкий суп приблизится к нему по вкусу, крайне редко мне приходилось пробовать равные ему и ни единый суп его не превзошел.

Перпиньян недалеко от Ривзаля а в Ривзале родился Жоффр[131]. Там был маленький госпиталь и мы туда возили даже лишнего в честь Papa Joffre. А еще мы вместе с нашим маленьким фордом с красным крестом и знаком А.Ф.П.Ф.Р. сфотографировались на одной тамошней маленькой улочке на фоне дома где родился Жоффр и напечатали этот снимок и отправили его миссис Лэторп. С него сделали открытку и продавали открытки в Америке а

деньги шли в пользу фонда. Потом США тоже вступили в войну и кто-то прислал нам большой моток звездно-полосатой ленты и мы нарезали ее на ленточки и раздавали солдатам и это было приятно им и нам.
Это напомнило мне об одном французском крестьянине. Дело было в Ниме только много позже и с нами в машине был паренек из американской скорой помощи и мы все вместе выехали за город. Паренек отправился посмотреть водопад а я отправилась посмотреть госпиталь а Гертруда Стайн осталась у машины. Когда я вернулась она рассказала мне что к ней подходил какой-то старый крестьянин и он спросил что за форма надета на том вон пареньке. Это, с гордостью ответила она, мундир американской армии, мы ваши новые союзники. А, сказал старый крестьянин. И потом этак раздумчиво, вот я себя и спрашиваю чего мы только все вместе не натворим, je me demande je me demande qu'est ce que nous ferons ensemble.

Когда в Перпиньяне все было сделано мы отправились назад в Париж На обратной дороге с машиной чего только не происходило. Наверное в Перпиньяне даже для форда и то слишком жарко. Перпиньян расположен неподалеку от Средиземного моря и он ниже уровня моря и там очень жарко. Гертруда Стайн которой всегда хотелось чтоб была жара и чтоб еще того жарче после Перпиньяна как-то перестала радоваться жаре. Она сказала что чувствовала себя как блин на сковородке, сверху жарит и снизу жарит а ты посередине крутишь ручку. Я уж и не знаю сколько раз она ругательски ругалась и говорила, нет я ее на лом пушу, я этот ни на что не годный рыдван который все равно что куча хлама нет я его точно пущу на лом. Я ее подбадривала и увещевала пока машина наконец не заводилась.
Миссис Лэторп сыграла по этому поводу с Гертрудой Стайн шутку. После войны французское правительство наградило нас обеих, мы получили Reconnaissance Francaise[132].

Во Франции если тебя чем-нибудь награждают непременно дают грамоту в которой написано за что тебе дали награду. Так вот наши заслуги там были перечислены точь-в-точь, если не считать того что в моей грамоте было написано что моя преданность делу была sans relache[133], беззаветная, а вот в ее грамоте слов sans relache не было.

На обратной дороге в Париж, как я уже сказала с машиной чего только не происходило но Гертруда Стайн с помощью одного старого бродяги которого мы подобрали по дороге и который в самые критические моменты помогал нам толкать машину все-таки довела ее до Невера где мы встретили первые американские части. Там были квартирмейстеры и морская пехота, они прибыли во Францию самыми первыми. Там мы впервые услышали песню которую Гертруда Стайн называет Страдания морской пехоты, в которой поется о том что все кто ни есть в американской армии когда-нибудь да бунтовали, а вот морпехи никогда.

Сразу по въезде в Невер мы встретили Тарна Макгру, уроженца и страстного приверженца Калифорнии, мы почти его не знали но он был в форме и мы тут же обратились к нему за помощью. Он подошел. Мы поделились с ним своими несчастьями.

Он сказал, лады давайте заводите машину в гостиничный гараж а завтра кто-нибудь из ребят доведет ее до ума. Мы так и сделали. Тот вечер по приглашению мистера Макгру мы провели в Y.M.C.A[134] и в первый раз за много лет увидели американцев просто американцев, из тех что никогда в жизни сами бы в Европу не приехали. Это было так здорово. Гертруда Стайн конечно же со всеми с ними стала говорить, и ей непременно нужно было знать из какого они штата и города, чем они занимались дома, сколько им лет и как им тут нравится. Она успела поговорить и с девушками-француженками которые пришли туда с парнями-американцами и девушки-француженки все-все ей рассказали что они думают о парнях-американцах а парни-американцы все-все что думают о девушках-француженках.

Весь следующий день она провела в гараже с Калифорнией и Айовой, как она называла двух солдат которых отрядили на починку нашего авто. Ей очень нравилось как они всякий раз, как

где-нибудь поблизости раздастся грохот посильнее, говорят друг другу на полном серьезе, опять француз переключает скорость. Гертруда Стайн, Айова и Калифорния так мило проводили время в гараже что мне даже как-то неудобно сознаться в том что наша машина после Невера долго не протянула, однако как-никак а до Парижа мы все-таки добрались.
Именно тогда у Гертруды Стайн зародилась мысль написать историю Соединенных Штатов и чтобы она состояла из глав на тему чем Айова отличается от Канзаса, и чем Канзас отличается от Небраски и так далее. Она даже написала несколько таких главок и они тоже вошли в эту книгу, Полезные знания.

В Париже мы пробыли не очень долго. Как только машину привели в порядок мы тут же уехали в Ним, мы должны были обслуживать три департамента, Гар, Буш-дю-Рон и Воклюз.
Мы прибыли в Ним и жизнь там началась просто чудесная. Первым делом мы познакомились с главным городским военврачом, доктором Фабром, и с его собственной легкой руки и с легкой руки его жены мы вскоре стали чувствовать себя в Ниме как дома, однако прежде чем мы взялись за работу, доктор Фабр попросил нас об одной любезности.
Автомобилей скорой помощи в Ниме ни одного не осталось. А в военном госпитале лежал армейский капитан, бывший здешний фармацевт, и он был очень плох, он был при смерти, и он хотел умереть у себя дома. С ним была его жена и она у него была вместо сиделки и мы никоим образом не должны были нести за него никакой ответственности а только отвезти его домой и все. Мы естественно сказали что так и сделаем и так и сделали.
Ехать пришлось очень далеко в горы и дорога была та еще и только мы тронулись в обратный путь как уже стемнело Мы были еще довольно далеко от Нима как вдруг увидели на дороге две человеческие фигуры. Фары нашего старенького форда и саму дорогу не слишком ярко освещали, а уж на обочине и вовсе ничего не было видно так что мы этих людей не очень-то хорошо разглядели. Но мы конечно же остановились как всегда когда кто-нибудь просил подбросить. Один из них, судя по всему офицер, сказал, моя машина сломалась а мне нужно вернуться в Ним. Ладно, сказали мы, забирайтесь оба в кузов, там матрас и всякое барахло, можете устроиться с комфортом. Мы подъехали к Ниму Как только мы въехали в город я спросила через маленькое окошечко, где вам удобней сойти, а куда вы едете, раздался ответный вопрос. К Отель Люксамбур, сказала я.

В самый раз, отозвался голос. Мы подъехали к Отель Люксамбур и остановились. Там было очень светло. Сзади раздался какой-то шум а потом перед нами возник маленький человечек, очень сердитый и в кепи и с дубовыми листьями генерала армии. Он сказал, я хотел бы вас поблагодарить но прежде мне хотелось бы узнать с кем имею честь. Мы, радостно ответили мы, представители Американского фонда помощи французским раненым и в настоящий момент прикомандированы к Ниму. А я, тут же выпалил он нам в ответ, генерал и самый главный здесь начальник а у вас на машине насколько я вижу французский военный номер и вы должны были немедленно по прибытии мне доложиться. Правда, сказала я, а я и не знала, извините нас пожалуйста. Ладно, все так же агрессивно сказал он, забудем об этом, если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится дайте мне знать.
Мы дали ему знать чуть не на следующий день потому что ясное дело встал извечный вопрос с бензином и он был сама любезность и все-все для нас устроил. Маленький генерал и его жена были с севера Франции их родные места заняли немцы и они называли себя беженцами. Позже когда Большая Берта начала обстреливать Париж и один снаряд упал в Люксембургском саду совсем неподалеку от рю де Флёрюс, должна признаться я расплакалась и сказала что не хочу быть несчастной беженкой. Мы их столько навидались. Гертруда Стайн сказала, вот генерал Фротье и его семья тоже беженцы и что-то они не выглядят несчастными. Я так выглядеть не хочу, с горечью ответила я.

Вскоре в Ним вошли американские войска. Однажды к нам пришла мадам Фабр и сказала что ее кухарка видела нескольких американских солдат. Она скорее всего перепутала их с англичанами, сказали мы. Ничего подобного, заявили нам в ответ, она патриотка и путать не станет. Как бы то ни было американцы действительно вошли в город, целый полк S.O.S., службы снабжения, я до сих пор помню как они произносили свое Service Of Supply с ударением на
Of[135].
Мы скоро довольно-таки близко с ними познакомились а с некоторыми из них и вовсе очень близко. Был там такой Данкен, паренек-южанин с настолько сильным южным акцентом что когда он увлекался рассказывая какую-нибудь историю я вообще переставала что-либо понимать. Гертруда Стайн у которой вся родня из Балтимора[136] у нее как раз проблем и не было и они буквально покатывались оба со смеху, а я только и могла разобрать что некие они кого-то там зарезали как цыпленка. У жителей Нима проблем было не меньше моего. Большая часть нимских дам по-английски изъяснялась очень даже сносно. В Ниме всегда держали гувернанток-англичанок, и они, то есть нимуазки, привыкли гордиться своими познаниями в английском однако по их словам не только они сами не понимали этих американцев но и американцы их не понимали когда они пытались говорить с ними по-английски. И мне приходилось признаваться в том что и я в английском не слишком преуспела.

Солдаты все как на подбор были Кентукки, Южная Каролина и так далее и понять их было очень трудно.

Данкен был душка. Он был сержант и начальник службы снабжения и как только то там то здесь во французских госпиталях нам стали попадаться американские солдаты мы всегда брали с собой Данкена чтобы он снабдил очередного американского солдата недостающими деталями обмундирования и белым хлебом. Бедняга Данкен он так переживал что не на фронте. Он вступил в армию сто лет назад еще во время Мексиканской экспедиции[137] и вот теперь он сидел в тылу и никакой надежды вырваться потому что мало кто кроме него мог разобраться в запутанной системе армейской бухгалтерии и офицеры никак не желали отпускать его на фронт. Все равно сбегу, говорил он нам с горечью, пусть разжалуют меня если хотят а я все равно сбегу. Мы же убеждали его что самовольщиков все равно до черта весь юг ими буквально кишмя кишит, мы постоянно встречаем их на дороге и они нам говорят, вы тут нигде поблизости военной полиции не видали. Такая жизнь была не для Данкена. Бедняга Данкен. Он пришел к нам за два дня до перемирия и он был пьян и зол на весь свет. Обычно он и капли в рот не брал но перспектива вернуться домой так ни разу и не побывав на фронте его доконала. Он сидел с нами в маленькой гостиной а в большой передней комнате были офицеры в том числе и его непосредственное начальство и было бы совсем некстати если бы они его в таком виде застукали а ему уже пора было возвращаться в лагерь. Он задремал и так и сидел уронив голову на стол. Данкен, громко и резко сказала Гертруда Стайн, я, сказал он. Она сказала ему, послушай Данкен. Мисс Токлас сейчас встанет, ты тоже встанешь и станешь смотреть ей в затылок, ты меня понял. Так точно, сказал он. А когда она пойдет ты пойдешь за ней и только попробуй хоть на секунду оторвать глаза от ее затылка пока не окажешься у меня в машине только попробуй. Так точно, сказал он. Так он и сделал и Гертруда Стайн отвезла его обратно в лагерь. Милый Данкен. Он был так горд когда узнал что американцы отбили у врага сорок деревень под Сен-Мьелем[138]. В тот день он должен был ехать с нами в Авиньон чтобы доставить туда кое-какой груз. Он сидел на ступеньке вытянувшись в струнку и вдруг заметил небольшую группу домов. Что там такое, спросил он. Да ничего просто деревня, ответила Гертруда Стайн. Через минуту показалась еще одна такая же группа домов. А это что за домики, спросил он. Тоже деревня. Он напрочь замолчал и принялся рассматривать пейзаж так как никогда наверное его не

рассматривал. Потом вдруг вздохнул и сказал, нет наверное сорок деревень это все-таки не очень много, сказал он.

0

11

Жизнь со всей этой пехотой была нам очень даже по вкусу. Я бы с удовольствием ничего другого и не рассказывала одни армейские байки. С французами отношения у них складывались на удивление гладко. Им приходилось работать вместе в железнодорожных ремонтных мастерских. Единственное что не нравилось американцам это продолжительность рабочего дня. Они слишком рьяно брались за работу чтобы работать так долго. В конце концов пришли к соглашению что они свою часть работы будут делать за свой привычный рабочий день а французы за свой. Своего рода соперничество дружеское конечно там было постоянно. Американцы не понимали зачем так тщательно отделывать каждую машину если ее все равно скоро побьет и поцарапает осколками, а французы отвечали им на это что без отделки они работу сдавать не станут. Но тем не менее им очень нравилось работать вместе.
Гертруда Стайн часто повторяла что война куда лучше чем просто съездить в Америку. Тут тебе такая Америка которую если просто съездишь в Америку ни за что не увидишь. Время от времени в нимский госпиталь попадал какой-нибудь американский солдат и поскольку доктор Фабр знал что у Гертруды Стайн медицинское образование он всякий раз ее звал к очередному пехотинцу. Один к примеру упал с поезда. Он не верил что маленькие французские поезда могут развивать приличную скорость а они могут, и вполне достаточную для того чтоб он лишился жизни.

Похороны лучше не вспоминать. Главными плакальщицами на похоронах были Гертруда Стайн, жена префекта, главного правительственного чиновника на уровне департамента и жена генерала. Данкен и еще двое трубили в горны и каждый считал своим долгом произнести речь. Протестантский пастор стал расспрашивать Гертруду Стайн о погибшем и о его доблестях а она стала расспрашивать пехотинцев. С доблестями было туго. Он судя по всему был далеко не самый образцовый гражданин. Но хоть кто-нибудь хоть что-нибудь хорошее может мне о нем сказать, взмолилась наконец Гертруда Стайн. И тогда Тейлор, один из друзей покойного, посмотрел на нее этак серьезно и сказал, я вам скажу сердце у него было большое как лоханка. Меня часто забавляет мысль, и тогда она меня тоже частенько забавляла, приходило ли в голову кому-нибудь из тех солдатиков которые были в те времена так хорошо знакомы с Гертрудой Стайн что эта Гертруда Стайн и Гертруда Стайн про которую пишут в газетах одно и то же лицо.

Наша жизнь была расписана буквально по минутам. Во-первых все эти американцы, их было великое множество в разбросанных по всей округе маленьких госпиталях и еще тот полк что стоял прямо в Ниме и нам нужно было их всех охватить и обо всех позаботиться, во-вторых все эти раненые французы в госпиталях, нам нужно было их объехать всех до единого потому что по большому счету это входило в наши обязанности, а потом еще началась эпидемия испанки и Гертруда Стайн с одним из нимских военврачей ездили по всяким разным отдаленным деревням и свозили в госпиталь больных солдат и офицеров которые приехали домой на побывку и заболели.

Во время этих долгих поездок она снова начала помногу писать. И ландшафт, и сама эта странная жизнь были ей хорошим стимулом. Именно тогда она влюбилась в долину Роны, и этот ландшафт значит для нее много больше всех прочих ландшафтов. И мы до сих пор живем в Билиньяне в долине Роны.

Она тогда написала стихотворение Дезертир, которое почти сразу же было напечатано в Вэнити фэр[139]. Крауниншилда заинтересовал творчеством Гертруды Стайн Хенри Макбрайд.

Однажды в Авиньоне мы встретили Брака. Брак был тяжело ранен в голову и оказался в госпитале в Сорге близ Авиньона, потому что мобилизовали его именно отсюда. Так было приятно снова свидеться с Браком. Пикассо только что прислал Гертруде Стайн письмо в

котором объявил что женится на одной jeune fille[140], настоящей юной леди, и прислал Гертруде Стайн в качестве свадебного подарка очень милую маленькую картину и фотографию с картины своей невесты.

Эту маленькую милую картину много лет спустя он скопировал для меня на гобеленовом полотне а я вышила и с тех пор начала вышивать. Я и не думала что можно попросить его нарисовать мне что-нибудь для работы но когда я поделилась с Гертрудой Стайн та сказала, не волнуйся, я все устрою. И вот однажды когда он был у нас в гостях она сказала, Пабло, Элис хочет сделать вышивку по той твоей маленькой картине и я пообещала ей что обведу все линии сама. Он посмотрел на нее этак по-дружески снисходительно, если кому-то и стоит за это браться, сказал он, так только мне и никому другому. Ну что ж, сказала Гертруда Стайн, мигом достав кусок гобеленового полотна, тогда давай, и он сделал. Вот с тех пор я и вышиваю по его эскизам и получается очень даже неплохо и особенно славно смотрится на старых стульях. Я таким образом преобразила два маленьких кресла эпохи Людовика Пятнадцатого. И он такой милый теперь он делает наброски прямо на моем рабочем полотне и даже раскрашивает их заранее чтобы я не ошиблась.
У Брака тоже была для нас новость оказывается и Аполлинер успел жениться на настоящей юной леди. Мы славно посплетничали втроем. Но по большому счету новостей было не слишком много.

Время шло, мы были страшно заняты а потом наступило перемирие. И мы были первыми кто разнес эту новость по множеству окрестных деревушек Французские солдаты в госпиталях испытывали скорее облегчение чем радость. И было такое чувство что они не верят что мир затянется надолго. Я помню как один из них сказал в ответ Гертруде Стайн когда она сообщила ему про то что война закончилась, ну что ж лет на двадцать хватит, сказал он.
На следующее утро мы получили телеграмму от миссис Лэтроп. Приезжайте немедленно если хотите войти с французской армией в Эльзас. По дороге мы даже остановок не делали. Мы доехали за день. И почти сразу же отправились в Эльзас.

Мы отправились в Эльзас и по пути в первый и единственный раз попали в дорожное происшествие. Дороги были жуткие, грязь, ямы, снег, слякоть и все забиты французскими войсками втягивающимися в Эльзас. Из колонны выбилась вдруг парная упряжка волокущая полевую кухню, а мы как раз ехали мимо, и врезалась прямо в нас, крыло отлетело и ящик с инструментом, но самое главное нам погнули причем сильно такой треугольничек в рулевом механизме. Солдаты подобрали наши инструменты и крыло но с треугольником сделать ничего не сумели. Мы поехали дальше, рыская из стороны в сторону по грязной дороге, то вверх то вниз, и Гертруда Стайн вцепившаяся в руль.

Наконец километров через сорок мы увидели на дороге каких-то американцев из бригады скорой помощи. Где мы можем починить машину. Езжайте прямо тут недалеко, сказали они. Мы проехали чуть дальше и обнаружили станцию американской скорой помощи. Запасного крыла у них не было но треугольник нашелся. Я пожаловалась на наши несчастья сержанту, он заворчал и что-то шепнул механику. Потом обернулся к нам и сказал этак сварливо, давайте-заезжайте-внутрь. Потом механик снял куртку и бросил ее на радиатор.
Как сказала Гертруда Стайн если американец так сделал значит считает машину своей.

Мы никак раньше не могли взять в толк зачем машине крылья но пока добрались до Нанси поняли. Во французской военной авторемонтной мастерской нас снабдили новым крылом и новым ящиком для инструмента и мы поехали дальше.

Вскоре мы добрались до бывшей линии фронта и до бесконечных траншей с обеих сторон от нее. Человек который сам там не был представить этого просто не сможет.

Пейзаж был не страшный он был странный. Мы привыкли к разрушенным домам и даже к

разрушенным городам но здесь все было иначе. Это был совершенно особенный ландшафт. И он существовал вне местностей и стран.

Я помню медсестра-француженка сказала однажды и это было единственное что она сказала о фронте, c'est un paysage passionant, это захватывающий пейзаж. И мы его увидели таким же. Он был странный. Камуфляж, землянки, все такое. Было сыро и темно и там были какие-то люди, и было совершенно не ясно европейцы они или китайцы. У нас вышла из строя система охлаждения. Остановилась штабная машина и нам починили систему охлаждения при помощи заколки для волос, мы тогда все еще носили заколки.

Еще нам показалось очень интересным то насколько французский камуфляж не похож на немецкий, а потом однажды мы наткнулись на аккуратную камуфляжную сеть и она оказалась американской. Идея была одна и та же но поскольку взялись за нее разные нации в итоге никак не могло выйти одно и то же. Гамма был разная, рисунок был разный, и натягивали их тоже по-разному, вот вам и вся теория насчет искусства и насчет того что никуда ты от него не денешься.

Наконец мы приехали в Страсбург а потом отправились в Мюльхаус[141]. И пробыли там до середины мая.

Предметом нашей заботы в Эльзасе были не раненые а беженцы. По всей провинции жители возвращались в свои разрушенные дома и задачей А.Ф.П.Ф.Р. было раздать каждой семье по паре одеял, и еще теплое нижнее белье и шерстяные чулочки для детей и для совсем маленьких тоже и башмачки для совсем маленьких. Была такая байка что весьма значительная часть этих крошечных башмачков была подарена фонду миссис Уилсон[142] которая как раз собралась произвести на свет маленького Уилсона. Башмачков была просто уйма но на весь Эльзас все равно не хватило.

Нашей штаб-квартирой был актовый зал в большом школьном здании в Мюльхаусе. Учителя-немцы поразбежались и в ближайших французских частях набрали на время

учителей-французов. Директор школы был просто в отчаянии, и предметом его головной боли было не прилежание учеников и не их желание или нежелание учить французский, но то во что они были одеты. Французские дети всегда одеты очень аккуратно. Встретить во Франции маленького оборванца попросту невозможно, даже сироты которых отдают на воспитание в крестьянские семьи всегда одеты аккуратно и чисто, так же и всех французских женщин отличает аккуратность, даже самых нищих и старых. С этой точки зрения те пестрые от заплаток обноски в которые одевались эльзасские дети даже из довольно зажиточных семей были сожаления достойны и учителям-французам было больно на них смотреть. Мы пытались помочь как могли и раздавали черные школьные фартучки но их и было не слишком много, и к тому же большая часть должна была пойти беженцам.
Мы близко узнали Эльзас и эльзасцев, самых разных. Что их удивляло так это простота с которой французская армия и французские солдаты могли о себе позаботиться. В немецкой армии к такому не привыкли. С другой стороны французы не слишком доверяли эльзасцам которые очень старались стать настоящими французами но все-таки были не французы. Они какие-то неискренние, говорили французские солдаты. И это чистая правда. Француз каким бы он ни был всегда способен на искренность. Французы вежливые, у французов прекрасно подвешен язык но рано или поздно они все равно тебе скажут правду. У эльзасцев язык вообще никак не подвешен, и они невежливые и вовсе не факт что они станут говорить с тобой начистоту. Может теперь воссоединившись с Францией они научатся этому у французов.

Мы распределяли вещи. Мы ездили по разрушенным деревням. Обычно мы просили помочь нам в раздаче местного священника. У одного священника который дал нам множество дельных советов и с которым мы очень подружились от дома осталась только одна большая комната. Без всяких ширм и перегородок он сделал себе из одной комнаты три, в первой трети стояла та

мебель которая прежде была в гостиной, во второй та что в столовой а в последней та что в спальне. Когда мы обедали у него и обедали кстати сказать очень даже неплохо а эльзасские вина и вовсе были выше всех похвал, он сперва принял нас в гостиной, потом извинился и ушел в спальню чтобы вымыть руки, а потом очень церемонно пригласил нас пройти в столовую, очень было похоже на допотопную театральную сценографию.

Мы распределяли вещи, мы ездили по всей округе сквозь снегопады мы говорили со всеми с кем ни попадя и все кто ни попадя говорили с нами и вот ближе к концу мая все это кончилось и мы решили ехать домой.
Мы поехали домой через Мец, Верден и Милдред Олдрич.
И опять мы вернулись в совершенно другой Париж Мы не находили себе места.

Гертруда Стайн засела за работу, именно тогда она написала Эльзасские акценты и другие политические пьесы, последние пьесы в Географии и пьесах. Помощь фронту все еще давала о себе знать и работы хватало ездить по госпиталям чтобы проведать оставшихся там солдат, про которых теперь едва ли не все позабыли. Во время войны мы потратили кучу денег и теперь приходилось экономить, нанять приличную служанку стало почти невозможно, цены были дикие. Мы на время договорились с femme de menage[143] всего на несколько часов в день. Я тогда все время повторяла что Гертруда Стайн у нас шофер а я кухарка. Мы стали ездить по утрам на общественные рынки и покупали там продукты. В мире творилось бог знает что.

Приехала Джесси Уайтхед в качестве секретаря одной из делегаций в комиссии по мирному урегулированию[144] и все что касалось мира нам конечно было страшно интересно.

Именно там Гертруда Стайн подметила а потом описала молодого человека из комиссии по мирному урегулированию который все говорил и говорил, и могло сложиться впечатление что он все-все знает о войне, если не знать что появился он в Европе только после того как заключили перемирие. Приехали двоюродные братья Гертруды Стайн, и вообще все приехали, и все были недовольны и все не находили себе места. Это был беспокойный мир и в нем творилось бог знает что.

Гертруда Стайн и Пикассо поссорились. И оба до сих пор не помнят точно по какой такой причине. Во всяком случае они год не виделись друг с другом а потом случайно встретились на вечеринке у Адриен Монье. Пикассо сказал ей, очень приятно и еще сказал что-то насчет чтобы она к нему зашла. Нет уж спасибо, мрачно ответила она. Пикассо подошел ко мне и сказал, Гертруда говорит что не хочет ко мне идти, она это серьезно.

Боюсь что если она так сказала значит именно так она и сделает. Они не виделись еще год и тем временем у Пикассо успел родиться сын и Макс Жакоб ходил и всем жаловался что его не позвали в крестные отцы. Вскоре после этого мы были в какой-то картинной галерее и к нам подошел Пикассо и положил Гертруде Стайн руку на плечо и сказал, иди ты к черту, давай дружить. Ну конечно, сказала Гертруда Стайн и они обнялись. Когда к тебе можно зайти, спросил Пикассо, давай посмотрим, сказала Гертруда Стайн, боюсь что у нас все занято но давай-ка приходи к ужину где-нибудь в конце недели. Чушь собачья, сказал Пикассо, мы будем к ужину завтра, и они действительно пришли.

Париж стал другим. Гийом Аполлинер умер. Мы виделись с огромным числом людей но ни с кем из них насколько я помню мы раньше не были знакомы. Париж был переполнен. Как сказал однажды Клайв Белл, говорят что на войне погибло жуткое количество людей но у меня такое ощущение что откуда-то вдруг народилось невероятное множество взрослых мужчин и женщин.

Как я уже сказала мы не находили себе места и потуже затянули пояс и целые дни напролет и вечерами тоже мы встречались с какими-то людьми а потом было еще и defile, шествие под Триумфальной аркой, союзных войск.

Работникам Американского фонда помощи французским раненым выделили места на трибунах которые установили от начала и до самого конца Елисейских полей но жители Парижа с полным на то правом заявили что тоже хотят смотреть парад а из-за трибун им ничего не будет видно и Клемансо велел срочно их демонтировать. К счастью для нас окна гостиничного номера Джесси Уайтхед выходили прямо на Триумфальную арку и она пригласила нас к себе смотреть парад. Мы с радостью согласились. И день получился чудесный.

Мы встали на рассвете, потому что позже проехать по Парижу на машине было бы уже невозможно. Это была одна из последних поездок Тетушки. К этому времени красный крест с нее давно уже смыли но не могли же мы всю жизнь разъезжать на грузовике.

Вскоре ее проводили с почестями и на смену ей пришла Годива, двухместная малолитражка, тоже форд. Годивой ее назвали потому что в этот мир она пришла нагой и каждый кто считал себя нашим другом постарался чем-нибудь ее снабдить.

Тетушка в тот день отправилась так сказать в свой последний путь. Мы оставили ее у реки и пешком прошлись до отеля. Весь Париж вышел на улицы, мужчины, женщины, дети, солдаты, священники, монашки, мы видели как двух монахинь подсаживали на дерево откуда им уж точно все будет видно. А мы нашли самый выигрышный ракурс и видно было просто замечательно.

Мы видели все, мы видели как в самом начале процессии ехали в креслах на колесах инвалиды из Дома Инвалидов. Есть такая старая французская традиция открывать любой военный парад шествием ветеранов из Дома Инвалидов. И все они прошли под Триумфальной аркой. Гертруда Стайн вспомнила что когда она была совсем маленькой девочкой и приходила к Триумфальной арке покачаться на цепях ограждения гувернантка говорила ей что никто теперь не должен проходить под Триумфальной аркой потому что немцы после победы 1870 года устроили под ней свой парад. А теперь под ней шли все кроме немцев.

Каждая нация шла отдельно, кто-то быстрее, кто-то медленней, французы лучше всех несли флаги, Першинг и офицер который нес за ним флаг по-моему лучше прочих выбрали дистанцию. Вот эту сцену как раз и показала Гертруда Стайн в киносценарии написанном про эти времена а я его напечатала в Операх и пьесах в Плейн эдишн.

Ну в общем а потом все кончилось. Мы прошлись вверх по Елисейским полям а потом прошлись вниз и войны больше не было и разобрали обе пирамиды из трофейных немецких пушек и наступил мир.

7. После войны 1919-1932

Мы, в те времена какими я их вижу оглядываясь вспять, постоянно с кем-нибудь знакомились.

Первые годы сразу после войны как в тумане и не всегда получается как следует покопаться в памяти и вспомнить что было сначала и что потом с какого места ни начни.

Пикассо как-то сказал, я уже говорила, когда они с Гертрудой Стайн спорили насчет точных дат, ты забываешь мы тогда были молоды и чего только не могли сделать за год. За первые несколько лет после войны как я сейчас понимаю просматривая чтобы освежить память библиографию текстов Гертруды Стайн, я просто поражаюсь сколько всего могло случиться за год. Мы-то были может и не совсем молодые но в мире тогда было очень много молодых людей а это по большому счету считай то же самое.

Прежняя компания распалась. Матисс не выезжал из Ниццы и к тому же хоть они с Гертрудой Стайн когда встречались были друзья друзьями, как-то так выходило что они совсем не встречались. С Пикассо Гертруда Стайн в те времена тоже не виделась. С общими друзьями они друг о друге всегда говорили хорошо и по-дружески но встречаться не встречались. Гийом Аполлинер умер С Браком и с его женой мы виделись время от времени, они с Пикассо были тогда прямо-таки на ножах. Я помню как-то вечером Ман Рей[145] принес нам фотопортрет Пикассо сам недавно снял а у нас был Брак Снимок пустили по кругу и когда он дошел до Брака тот глянул на него и сказал, я вроде где-то видел этого господина, je dois connaitre ce monsieur. Для этого периода и еще довольно долгого временного отрезка после Гертруда Стайн нашла название, О том как долгий срок пораздружилисъ.

Хуан Грис очень болел и ему было плохо Он болел очень сильно и с тех пор по-настоящему так и не выздоровел. Он был одинок, он совсем пал духом и это ему даром не прошло. Канвайлер вернулся в Париж как только кончилась война довольно скоро но вся его старая гвардия не считая Хуана теперь слишком хорошо жила и он им был не нужен. Милдред Олдрич тоже пережила свой звездный час опубликовав свое Марнское взгорье, и совсем в духе Милдред по-королевски заработав по-королевски тратила и продолжала тратить и получать от этого удовольствие когда тратить собственно было нечего хотя и начала понемногу нервничать. Мы обычно выбирались к ней примерно раз в месяц, собственно до самой ее смерти мы регулярно к ней ездили. Даже в дни своей великой славы визитам Гертруды Стайн она радовалась больше чем чьим-либо другим. По большому счету Гертруда Стайн приложила столько сил чтобы напечататься в Атлантик мансли[146] только для того чтобы порадовать Милдред Олдрич[147]. Милдред всегда считала и не считала нужным этого скрывать что это вроде как высшая награда если Гертруду Стайн напечатают в Атлантик мансли, чего Атлантик мансли естественно делать даже и не думал. И еще одно обстоятельство ужасно расстраивало Милдред Олдрич просто жуть. Имя Гертруды Стайн ни разу не появилось в Кто есть кто в Америке. В общем-то сначала оно появилось в английских литературных справочниках а потом уже в американских. Милдред Олдрич очень по этому поводу переживала. Я просто видеть не могу Кто есть кто в Америке, говорила она мне, там столько мелких никому не известных людей а Гертруды Стайн нет даже имени. А потом обычно говорила, я конечно знаю что так и должно быть только мне все равно хотелось бы чтобы к Гертруде относились чуть получше. Бедняжка Милдред. И тут вдруг в нынешнем году Кто есть кто ни с того ни с сего причислил Гертруду Стайн к лику избранных. Атлантик мансли ясное дело даже и не думал.

Вообще история с Атлантик мансли вышла довольно забавная.

Как я уже сказала Гертруда Стайн отправила в Атлантик мансли кое-какие рукописи, не то чтобы в надежде что они их примут, но если бы каким-то чудом приняли, ей было бы приятно и Милдред Олдрич радость. Пришел ответ, подробный и достаточно аргументированный ответ от кого-то из членов редакции. Гертруда Стайн подумала что в бостонской редакции есть некая весьма неглупая дама, и написала очень развернуто по всем позициям обращаясь к мисс Эллен Седжвик. И тут же получила ответ тоже подробный по всем позициям и с признанием что тексты не лишены интереса но о рецензии не может идти и речи поскольку это оскорбило бы вкус читателей Атлантик мансли, но может быть имеет смысл дать их кому-нибудь из постоянных авторов на отзыв под рубрикой, если я ничего не путаю, Авторский клуб. В конце была приписка что редактора зовут не Эллен а Эллери Седжвик. Гертруда Стайн понятно была в восторге что Эллери не Эллен[148] и дала согласие на Авторский клуб, но все равно естественно никто на рукописи никакого отзыва не дал даже под рубрикой Авторский клуб.
Мы стали постоянно с кем-нибудь знакомиться.
(Далее следует перевод с английского, выполненный составителями) Кто-то сказал нам, уже не помню кто, что в нашем квартале некая американка открыла частную библиотеку и дает под залог английские книги. Нам в тогдашние безденежные дни пришлось отказаться от Муди, однако Американская Библиотека немного нам помогала но Гертруда Стайн хотела большего. Мы поискали и обнаружили Сильвию Бич. Сильвия Бич отнеслась к Гертруде Стайн с большим энтузиазмом, и они стали друзьями. Она первой оформила годовую подписку у Сильвии Бич, и Сильвия Бич была соответственно горда и благодарна. Ее небольшое местечко находилось на улочке недалеко от Ecole de Medecine. Американцев там было не очень много. Там был автор Beebie the Beebeist, и племянница Марселя Швоба, и несколько бездомных ирландских поэтов. Мы наблюдали расцвет Сильвии в те дни, она захаживала к нам домой и разъезжала с нами по стране на старенькой машине. Мы встречались с Адриенной Монье, она приводила с собой Валери Ларбо, и обе были весьма заинтересованы в Трех Жизнях, и таким образом мы поняли, что они задумались о переводе этой книги. Это было время, когда Тристан Тцара впервые посетил Париж. Адриенна Монье была очень взбудоражена его появлением. Пикабиа нашел его в Швейцарии во время войны и они вместе изобрели дадаизм, и после дадаизма, после упорной борьбы и ссор пришли к сюрреализму. Тцара также пришел в дом, я полагаю, что Пикабиа привел его, но я не вполне в этом уверена. Мне всегда казалось сложным понять его рассказы о собственном беззаконии и насилии, отчасти потому, что Тцара, после того, как он появился в доме, сидел рядом со мной за чаем и говорил со мной как приятный и не очень восхищенный брат. Адриенна Монье хотела, чтобы Сильвия переехала на улицу Одеон, и Сильвия колебалась, но в конце концов переехала, и это было причиной, по которой мы виделись уже не так часто. Они устроили вечеринку, чтобы отпраздновать новоселье; мы там тоже были, и там Гертруда Стайн впервые обнаружила, что у нее в Оксфорде есть молодые последователи. Там были какие-то юноши из Оксфорда, они были страшно рады с ней познакомиться и спросили, не может ли она дать им какие-нибудь рукописи и опубликовали их в том же девятьсот двадцатом году в Оксфорд мэгэзин. (Конец перевода)

Время от времени Сильвия Бич приводила в дом целую кучу народу, всяких молодых писателей и с ними женщины постарше. Именно тогда и появился Эзра Паунд, хотя нет его кажется привел кто-то другой. Потом она перестала к нам ходить но известила нас о том что в Париж приехал Шервуд Андерсон и хотел бы повидаться с Гертрудой Стайн и можно он придет. Гертруда Стайн передала в ответ что ей будет очень приятно и он пришел с женой и с Розенфельдом, музыкальным критиком.

По каким-то причинам теперь уже точно не помню меня при этом не было, скорей всего

поссорились, во всяком случае когда я вернулась домой Гертруда Стайн была так тронута так рада как мне редко доводилось видеть. Вообще в то время Гертруда Стайн была немного не в духе, никто ее не публикует, и никаких надежд на публикации и на серьезное признание. И тут пришел Шервуд Андерсон и очень прямо и просто как это вообще за ним водилось сказал ей что он думает о ее творчестве и какую роль оно сыграло в его собственном становлении. Он ей тогда сказал об этом и что еще более ценно все то же самое высказал вскоре в печати. Гертруда Стайн

и Шервуд Андерсон всегда были близкие друзья но мне так кажется он даже и сам не сознает как много его тогдашний визит для него значил. Именно он написал потом предисловие к Географии

и пьесам.
В те времена можно было познакомиться с самым неожиданным человеком в самом неожиданном месте. Были такие Джуэтты американская чета у них был замок десятого века неподалеку от Перпиньяна. Там мы с ними и познакомились во время войны а когда они приехали в Париж мы стали ходить к ним в гости. И там познакомились сперва с Ман Реем а потом с Робертом Коутсом, как эти двое туда попали я понятия не имею.

Когда мы пришли там уже была целая толпа народу и вскоре Гертруда Стайн разговорилась с маленьким человечком который сидел в углу. Когда мы уходили она договорилась с ним о встрече. Она сказала что он фотограф и вроде человек интересный, и напомнила мне о Жанне Кук, жене Уильяма Кука, та хотела чтоб с нее сделали снимок отправить родителям Кука в Америку. Мы все втроем пошли к Ман Рею в гостиницу. Это был один из маленьких просто крошечных отелей на рю Деламбр и у Ман Рея там был номер из самых маленьких, но я ни разу не видела чтобы в одну комнату, даже в корабельную каюту, столько всего уместилось да еще так восхитительно суметь все расставить. У него была кровать, у него были три больших фотоаппарата, у него были всякие разные подсветки, у него был экран, и маленький чуланчик в котором он проявлял снимки. Он показал нам фотографии Марселя Дюшана и множества других людей и спросил нельзя ли ему прийти и поснимать студию и Гертруду Стайн. Так он и сделал и еще снимал меня и фотографии нам всем очень понравились. Время от времени он делал и делает серии снимков Гертруды Стайн и она всегда восхищалась тем как он выстраивает свет. Домой она всегда возвращается в полном восторге. Однажды она ему сказала что сама себе на его фотографиях нравится больше чем на каких-либо прочих за исключением одного моментального снимка который я недавно сама с нее сделала. Ман Рей забеспокоился. Через некоторое время он попросил ее прийти к нему позировать и она пошла. Он сказал, двигайтесь как вам будет угодно, глаза, голова, не важно, это будет поза но мы сохраним всю прелесть моментального снимка. Позировать пришлось подолгу, она, как ей и было велено, двигалась, и результат, то есть его последние снимки, получился необычайно интересный.

С Робертом Коутсом мы тоже познакомились у Джуэттов в то же самое время сразу после войны. Я помню тот день как сейчас. День был холодный, сумрачный, в гостинице на верхнем этаже. Там было множество молодых людей и вдруг Гертруда Стайн сказала что забыла включить у машины габаритные огни а штраф платить она больше не хочет, мы только что платили штраф за то что я сигналила в клаксон пытаясь согнать с дороги полицейского который мешал нам ехать а ее оштрафовали за то что не с той стороны объехала столб. Ага сейчас, сказал какой-то рыжий юноша и тут же исчез и тут же вернулся обратно. Горят, объявил он. Но как вы догадались которая машина моя, спросила Гертруда Стайн. Вот так и догадался, ответил Коутс. Нам всегда нравился Коутс. Когда гуляешь по Парижу так редко встречаешь знакомых что даже удивительно, но мы постоянно наталкивались на Коутса рыжего и без шляпы в самых неожиданных местах.

Было это приблизительно в эпоху Брума, о котором я еще расскажу, и Гертруда Стайн очень заинтересовалась текстами Коутса как только он их ей показал. Она сказала что у него у

единственного из всех молодых есть индивидуальный ритм, его слова звучат глазу, а у большинства не звучат. А еще нам нравился адрес Коутса, Сити-отель[149], на острове, и вообще все в нем нравилось.

Гертруда Стайн была в восторге от проекта исследования который Коутс подал на премию Гугенхайма[150]. К сожалению, проект, а это был целый маленький роман совершенно очаровательный и Гертруда Стайн написала рекомендательное письмо, премии не получил.
Как я уже сказала еще был Брум.

До войны мы были знакомы с одним молодым человеком, не близко знакомы а так немножко, Элмер Харден, он в Париже обучался музыке. Во время войны до нас дошел слух что Элмер Харден вступил во французскую армию и был тяжело ранен. История вышла удивительная. Элмер Харден ухаживал за французскими ранеными в американском госпитале и один из его пациентов, капитан который едва не лишился руки, возвращался обратно на фронт. Элмеру Хардену надоело работать сиделкой. Он сказал капитану Петэ, я еду с вами. Это невозможно, сказал капитан Петэ. И тем не менее, упрямо сказал Элмер.
И тогда они поймали такси и поехали в министерство обороны а потом к дантисту а потом бог весть куда только они еще не поехали, но к концу недели капитан Петэ был снова в строю а Элмер Харден был зачислен к нему в полк рядовым. Он славно воевал и был ранен. После войны мы снова встретились и виделись потом довольно часто. Он сам и те чудесные цветы которые он нам посылал очень нас радовали в первые дни сразу после перемирия. Мы с ним постоянно говорим о том что мы с ним будем последними из нашего поколения кто помнит войну. Боюсь только что даже мы стали понемногу ее забывать.
Хотя буквально на днях Элмер заявил поздравьте меня это триумф, ему удалось заставить капитана Петэ а капитан Петэ бретонец[151] признать что это была славная война. До сей поры если Элмер говорил капитану Петэ, это была славная война, капитан Петэ отмалчивался, а на этот раз Элмер сказал, это была славная война, и капитан Петэ ответил, да Элмер, это была славная война.

Кейт Басе родом была из того же города что и Элмер, из Медфорда, Массачусетс Она была в Париже и зашла к нам Не помню чтобы Элмер ее нам представил но она к нам зашла Она очень интересовалась творчеством Гертруды Стайн и собрала все что к тому времени можно было купить. Она привела с собой Креймборга. Креймборг приехал в Париж вместе с Харольдом Лебом чтоб основать Брум. Креймборг и его жена часто к нам заходили. Ему очень хотелось напечатать в журнале Длинную веселую книгу, вещь которую Гертруда Стайн написала сразу после Становления американцев, в форме романа с продолжением. Харольд Лёб естественно не соглашался. Креймборг имел обыкновение с большим чувством зачитывать вслух предложения из этой книги. У них с Гертрудой Стайн было много общего и помимо взаимных симпатий потому что Графтон пресс которое выпустило Три жизни выпустило также и его первую книгу и примерно в то же самое время Кейт Басе привела к нам кучу всякого народу. Она привела Джуну Барнз[152] и Майну Лой а те хотели привести Джеймса Джойса но не привели Мы были рады видеть Майну которую знали еще по Флоренции тогда еще как Майну Хавайс. Майна привела Гленуэя Уэскотта[153] который тогда только-только приехал в Европу. Гленуэй нас всех просто потряс своим чисто английским произношением. Хемингуэй расставил все по местам. Он сказал, когда подаешь документы в Чикагский университет просто пишешь какое произношение тебе нравится и тебе его вручают по окончании вместе с дипломом. Можешь указать хоть шестнадцатого века, хоть современное, любое. Гленуэй забыл у нас обтянутый шелком портсигар со своими инициалами, мы его сберегли и вернули когда он пришел в следующий раз.

Еще Майна привела Роберта Макэлмона. Макэлмон был тогда очень мил, очень зрел и очень красив. Это уже потом много позже он выпустил Становление американцев в Контакт пресс и все перессорились. Но что поделаешь таков Париж, если конечно не считать того что они с Гертрудой Стайн так никогда до конца и не помирились.

Кейт Басе привела еще Эрнеста Уолша, он был тогда очень юный и очень нервный и она за него очень переживала Потом мы видели его с Хемингуэем и еще потом в Белле, но близко с ним так и не сошлись

В доме у Грейс Лаундсбери мы познакомились с Эзрой Паундом, оттуда он пошел к нам ужинать и среди прочего говорил о японских гравюрах[154] Гертруде Стайн он в общем скорее понравился но занятным ей не показался. Она сказала что он деревенский мыслитель, и это просто замечательно если ты и сам из той же деревни, а если ты не из деревни, то увы Еще Эзра говорил о ТС Элиоте. Он был первым кто заговорил у нас о ТС Элиоте. А вскоре все вокруг только и говорили что о Т С Элиоте. Басе о нем говорила и потом много позже Хемингуэй стал о нем говорить как о Мастере[155]. Еще того позже леди Ротермир стала о нем говорить и пригласила и Гертруду Стайн прийти и с ним познакомиться. Они как раз собирались основать Крайтирион[156]. С леди Ротермир нас познакомила Мюриел Дрейпер которую мы не видели много лет и вот снова встретились. Гертруде Стайн не очень-то хотелось идти к леди Ротермир и знакомиться с ТС Элиотом, но мы все принялись ее уговаривать и она в конце концов пусть нехотя но согласилась. У меня на такой случай не нашлось вечернего платья и я села шить. Тут прозвенел звонок и вошли леди Ротермир и ТС Элиот и Гертруда Стайн завели чинный-важный разговор о раздельных инфинитивах и прочих грамматических неправильностях и почему Гертруда Стайн их использует. Наконец леди Ротермир и Элиот встали и откланялись и Элиот сказал что если он возьмется печатать Крайтирион что-нибудь из Гертруды Стайн то это непременно должна быть ее самая свежая вещь. Они ушли и Гертруда Стайн сказала, брось ты возиться с этим платьем, теперь уж точно никуда не пойдем, и она села писать портрет ТС. Элиота и озаглавила его Пятнадцатое ноября, то есть день в день так чтоб никто не усомнился что это ее самая наисвежайшая вещь Там все в таком духе что шерсть есть шерсть а шелк есть шелк и шерсть шерстяная а шелк шелковый Она отправила рукопись ТС Элиоту и тот ее принял но ясное дело так ничего и не напечатал.

Потом была долгая переписка, и не между Гертрудой Стайн и Т.С. Элиотом, а между секретарем Т.С. Элиота и мной. Мы обращались друг к другу Сэр, я подписывалась Э.Б.Токлас[157] а она одними инициалами. И прошло очень много времени пока я обнаружила что секретарь у него не молодой человек а барышня. Выяснила ли она в конце концов то же самое насчет меня я так и не знаю.

Несмотря на все эти письма ничего так и не произошло и Гертруда Стайн стала злоумышленно рассказывать эту историю всем англичанам которые бывали в доме а в доме у нас тогда бывало очень много англичан. И надо же такому случиться что из Крайтириона прислали наконец-то весточку, а к тому времени уже успела наступить весна, с вопросом, не станет ли мисс Стайн возражать если ее текст появится в октябрьском номере. Она ответила что ничего не может быть более своевременного чем Пятнадцатое ноября в номере от пятнадцатого октября.

Снова долгое молчание но потом пришла ни много ни мало корректура статьи. Мы удивились но вычитали корректуру как можно скорей. Однако молодой человек вероятнее всего отправил нам корректуру без согласования с начальством потому что буквально тут же пришло письмо с извинениями и что это была ошибка, и статью никто в ближайшее время печатать не собирается. Мы и об этом рассказали проезжающим через Париж англичанам и в результате портрет все-таки опубликовали. А потом напечатали его еще раз в Георгианских рассказах[158].

Гертруда Стайн была просто в восторге когда ей рассказали как Элиот обмолвился в Кембридже насчет того что творчество Гертруды Стайн это конечно просто замечательно но не для нас.

Но вернемся к Эзре. Эзра вернулся и на сей раз он вернулся с редактором Дяйл[159]. На сей раз все вышло даже хуже чем с японскими картинками, как-то все было очень резко. Эзра, испугавшись этой резкости, упал с любимого маленького кресла Гертруды Стайн, того самого что я вышила по рисунку Пикассо, и Гертруда Стайн пришла в ярость. Наконец Эзра ушел и увел с собой редактора Дайл, и все это вышло не слишком приятно.

Гертруда Стайн не желала больше Эзру видеть. А Эзра не понимал с чего это вдруг. Однажды он повстречал Гертруду Стайн возле Люксембургского сада и сказал, но

послушайте я хочу зайти к вам в гости. Очень жаль, ответила Гертруда Стайн, но у мисс Токлас болит зуб а кроме того мы сейчас страшно заняты мы цветочки собираем. И то и другое была чистая правда, как и все то что выходит из-под пера Гертруды Стайн, но Эзра почему-то расстроился и больше мы его не видели.

Через несколько месяцев после войны мы шли как-то раз по одной маленькой улочке и увидели человека который разглядывал витрину и так и эдак и то отходил подальше то подходил поближе то вправо то влево и вообще вел себя довольно странно. Липшиц, сказала Гертруда Стайн. Ага, сказал Липшиц, а я тут петушка железного присмотрел.

Какого петушка, где, спросили мы. Да вот же, сказал он, и там действительно был петух. Когда-то Гертруда Стайн была знакома с Липшицем весьма надо сказать отдаленно но
после этого случая они стали друзьями и вскоре он попросил ее позировать Он только что закончил бюст Жана Кокто и хотел теперь сделать Гертруду Стайн. Насчет позировать она никогда не возражала, ей нравится когда позируешь как все кругом спокойно и тихо и хотя она не любит скульптуру и Липшицу так и сказала, сеансы начались. Я помню что весна тогда выдалась жаркая а у Липшица в студии было просто невыносимо жарко а они там сидели часами.

Липшиц охотник до сплетен а Гертруда Стайн обожает во всякой такой истории завязку и серединку и самый конец а Липшиц умел заполнять в некоторых таких историях некоторые такие пробелы.

А потом они говорили об искусстве и Гертруде Стайн даже понравился ее портрет и они стали добрыми друзьями и на этом сеансы кончились.

Однажды мы были на другом конце города на какой-то выставке картин и кто-то подошел к Гертруде Стайн и что-то ей сказал. Она сказала, утирая пот со лба, ну жара. Он сказал что он друг Липшица и она ответила, да там тоже было страшно жарко. Липшиц должен был занести ей несколько фотографий с ее скульптурного портрета но не занес а мы были страшно заняты и Гертруда Стайн иногда вспоминала и удивлялась что это Липшиц не идет. Фотографии кому-то потребовались и она ему написала чтобы занес. Он пришел. Она спросила почему не шел раньше. Он сказал потому и не шел что один человек ему сказал которому она сама так сказала, что ей надоело ему позировать. Черт возьми, сказала она, слушайте, вы прекрасно знаете что про меня говорят что я всякое могу сказать про кого угодно и про что угодно, я про всяких разных людей говорю, и говорю это всяким разным, я вообще говорю когда и что мне в голову взбредет но по большей части я говорю то что действительно считаю нужным сказать, и если вам или кому-нибудь еще не все равно что я говорю постарайтесь довольствоваться тем что я говорю лично вам. Он судя по всему остался этим вполне доволен и они сказали друг другу a bientot, до скорого. Липшиц ушел и мы не видели его еще несколько лет.

Потом объявилась Джейн Хип и ей захотелось вывезти кое-какие вещи Липшица в Америку и она попросила Гертруду Стайн прийти и отобрать на свой вкус. Никак не могу, сказала Гертруда Стайн, Липшиц судя по всему здорово на меня сердит, я понятия не имею по какой такой причине но сердит и здорово.

Джейн Хип сказала что Липшиц сказал что к Гертруде Стайн он относится так трепетно как ни к кому еще наверное не относился и что у него просто сердце разрывается что они теперь совсем не видятся. А, сказала Гертруда Стайн, ну так я его тоже очень люблю Конечно же я пойду с вами. Она пошла, и были нежные объятия и они славно провели время и единственная маленькая месть которую она себе позволила так это сказать Липшицу напоследок, a tres bientot, до самого скорого А Липшиц ответил, comme vous etes mechante[160]. С тех пор они самые что ни на есть добрые друзья и Гертруда Стайн написала с Липшица один из самых очаровательных своих портретов вот только они никогда больше не говорили о той своей размолвке и если Липшиц и знает из-за чего они поссорились во второй раз Гертруда Стайн до сей поры даже и понятия об этом не имеет.

Именно Липшиц во второй раз познакомил Гертруду Стайн с Жаном Кокто. Липшиц такое сказал Гертруде Стайн о чем она и понятия не имела, что Кокто в своем Потомаке рассуждает о Портрете Мейбл Додж и даже его цитирует. Ей конечно было очень приятно потому что Кокто стал первым французским литератором который заговорил об ее творчестве. Они виделись раз или два и между ними возникла дружба которая состоит в том что они довольно часто друг другу пишут и безмерно уважают и ценят друг друга и у них масса общих друзей и молодых и старых, но встречаться не встречаются Джо Дэвидсон тоже сделал скульптурный портрет Гертруды Стайн и примерно тогда же. Там все прошло очень мирно, Джо был умница и большой шутник и очень понравился Гертруде Стайн. Я уже не помню точно кто еще приходил и уходил, были то живые люди или изваяния, помню только что их было очень много. Среди прочих был и Линкольн Стивене и он у меня каким-то странным образом увязан с тем что мы стали довольно часто видеться с Дженет Скаддер но что там было я уже не помню.

Но я зато прекрасно помню как я впервые услышала голос Дженет Скаддер. Это было давно когда я только-только приехала в Париж и у нас с подругой была маленькая квартирка на рю Нотр-Дам-де-Шан. Моя подруга заразившись восторгами других восторженных дам купила себе Матисса и мы его повесили на стену. К нам зашла Милдред Олдрич, а дело было весенним днем и было очень тепло и Милдред смотрела из открытого окна перегнувшись через подоконник. И вдруг я услышала как она говорит, Дженет, Дженет иди сюда к нам. Что там такое, спросил в ответ очень красивый протяжный голос. Я хочу чтобы ты ко мне поднялась и познакомилась с моими подругами Хэрриет и Элис и чтобы ты поднялась сюда к нам и посмотрела на их новую квартиру. Ах, вон в чем дело, отозвался голос. И тогда Милдред сказала, а еще у них новый большой Матисс. Поднимайся посмотришь. Да нет пожалуй дело того не стоит, ответил голос.

Впоследствии Дженет вдоволь насмотрелась на Матисса когда он жил в Кламаре. И с Гертрудой Стайн они тоже всегда были друзьями, по крайней мере с тех пор как стали часто встречаться.

Так же как и доктор Кларибел Коун, Дженет, которая вечно твердит что она ровным счетом ничего во всем этом не понимает, читает Гертруду Стайн и чувствует текст и с чувством читает тексты вслух.

Мы в первый раз после войны собрались съездить в долину Роны и Дженет с подругой на таком же как Годива форде тоже должны были ехать. Об этом я вам скоро расскажу.

А еще все это время в первые беспокойные месяцы после войны мы все пытались выбить для Милдред Олдрич орден Почетного легиона. После войны многие из тех кто работал на войну получили Почетный легион только они все принадлежали к тем или иным организациям а Милдред Олдрич нет. Гертруде Стайн очень хотелось чтобы Милдред Олдрич тоже его получила. Начать с того она считала ей причитается просто по совести, никто не сделал для Франции с точки зрения пропаганды столько сколько сделала Милдред потому что ее книги читала вся Америка, и к тому же она прекрасно знала что Милдред это будет по душе. И мы начали

кампанию. Это было не так-то просто потому что ясное дело предпочтение отдавали организациям. Мы начали обивать пороги. Мы начали составлять списки американцев кто позаметнее и просить их поставить подпись.
Никто нам не отказывал, но список сам по себе конечно вещь хорошая, но к делу его не пришьешь. Мистер Джаккачи который был большой поклонник Милдред Олдрич очень старался нам помочь но всем его высокопоставленным знакомым сперва самим было что-нибудь нужно. Нам удалось заинтересовать Американский легион[161] по крайней мере двоих полковников, но и у них тоже были свои списки в порядке очередности. Мы со всеми встречались и говорили и старались заинтересовать и все нам что-то обещали и ничего не двигалось с места. Наконец мы познакомились с сенатором. Он бы нам конечно помог но сенаторы в то время были народ весьма занятой и вот однажды вечером мы познакомились с сенаторовой секретаршей. Гертруда Стайн подвезла сенаторову секретаршу до дому на Годиве.

Как выяснилось сенаторова секретарша уже пыталась научиться водить автомобиль и ничего у нее не получилось. То как Гертруда Стайн вела машину сквозь парижские запруженные улицы с легкостью и небрежностью профессионального шофера и была при этом еще и знаменитой писательницей, произвело на нее неизгладимое впечатление. Она сказала что достанет бумаги Милдред Олдрич из долгого ящика где те вероятнее всего и застряли и как сказала так и сделала. Прошло совсем немного времени и мэр той деревни где жила Милдред Олдрич однажды утром послал за ней по очень важному делу. Он дал ей бумаги которые нужно подписать чтобы официально подать на Почетный легион. Он ей сказал, не стоит забывать, мадмуазель, что такие вещи зачастую не доводятся до конца.

Так что на всякий случай приготовьтесь чтобы разочарование не было для вас слишком горьким. На что Милдред тихо ответила, monsieur le maire, если мои друзья что-нибудь затеяли они непременно доведут дело до конца. Так оно и вышло. Когда по пути в Сен-Реми мы заехали

в Авиньон там нас ждала телеграмма и мы узнали что Милдред удостоена награды. Мы были так рады так рады а Милдред Олдрич до последних дней жизни гордилась и радовалась что ей оказали такую честь.

Все эти первые беспокойные годы сразу после войны Гертруда Стайн очень много работала. Не так как в былые дни конечно, не ночи напролет, но все-таки, между визитами, пока ждала в автомобиле покуда я ходила по всяческим делам, пока позировала.
Особенно ей в те времена нравилось работать в автомобиле пока он стоит на переполненной улице.

0

12

Именно тогда она просто в шутку взяла и написала Лучше Меланкты. Харольд Лёб, он тогда

в одиночку издавал Брум, сказал что очень бы хотел какую-нибудь ее вещь только чтобы не хуже Меланкты, той ранней повести про негров.

Уличный гам и движение автомобилей оказывали на нее большое влияние. Еще ей нравилось выстроить какое-нибудь предложение и взять его себе за что-то вроде камертона или метронома и дальше писать в этом размере на этот мотив. Мысли Милдред, опубликованные в Америкэн кэрэван, из всех подобных экспериментов казались ей самым удачным. Еще один такой же текст был Месторождение бонн, опубликованный в Литтлревью[162]. Тогда же были

написаны Сказки с моралью 1920—1921, Американская биография и Сто выдающихся мужчин, где она по ее собственным словам выдумала из головы ровно сотню мужчин в равной степени мужчин и в равной степени выдающихся.
Последние два были потом опубликованы в Полезных знаниях.

Примерно в то же самое время в Париж ненадолго вернулся Харри Гибб. Ему очень хотелось чтобы Гертруда Стайн выпустила книгу из которой было бы видно чем она все эти годы занималась. И не какую-нибудь там книжицу, повторял он, а большую книгу, чтоб людям было

обо что поточить зубы. Вы просто обязаны это сделать, так он говорил.

Но Джон Лейн отошел от дел а ни один другой издатель за такое не возьмется, сказала она. Да какая разница, говорит ей Харри Гибб да так резко, главное в том чтоб показать им всем

и вообще вас нужно печатать и печатать, а потом повернулся ко мне и сказал, Элис вот вы за это

и возьмитесь. Я понимала что он прав и что кто-то должен этим заняться. Но как.
Я переговорила с Кейт Басе и она предложила обратиться в Компанию четырех морей которая одну небольшую книжку для нее уже напечатала. Я вступила в переписку с человеком по имени мистер Браун, Бог Свидетель Браун как его называла Гертруда Стайн передразнивая Уильяма Кука была у него такая присказка если все начинало идти из рук вон. Как только я и Бог Свидетель обо всем договорились мы отправились на юг, в июле девятнадцатого года.

Мы тронулись в дорогу на Годиве, на двухместном форде и за нами ехала Дженет Скаддер на второй такой же Годиве за компанию с миссис Лейн. Они ехали в Грае покупать себе дом, и купили его в конце концов неподалеку от Экс-ан-Прованс. А мы ехали в Сен-Реми чтобы навестить в мирное время те места которые полюбились нам во время войны.
Не успели мы отъехать от Парижа и сотни километров как Дженет Скаддер подудела нам сзади в клаксон это был сигнал мы заранее договорились чтобы остановиться и подождать. Подъехала Дженет. У меня такое впечатление, совершенно серьезно сказала она, Гертруда Стайн ее обычно между нами называла Пехота, она так говорила, на свете есть только два непрошибаемо серьезных феномена это американская пехота и Дженет Скаддер. И в Дженет прямо как в пехоте, говаривала Гертруда Стайн, все та же душевная тонкость и обходительность

и тяга к одиночеству. Подъехала Дженет, у меня такое впечатление, совершенно серьезно сказала она, что мы едем не по той дороге, тут написано Париж — Перпиньян а мне надо в Грае[163].
Как бы то ни было в тот день мы дальше Лорна не уехали потому что доехав до Лорна вдруг поняли что страшно устали. Просто устали и все.

Мы им предложили чтоб они ехали дальше в Грае но они сказали что тоже не прочь остановиться и мы остановились все. Мы в первый раз вот так никуда не спешили, в первый раз с шестнадцатого года с Пальма-де-Майорка. Потом мы поехали потихоньку в Сен-Реми а они съездили в Грае и обратно. Они спросили что мы станем делать дальше и мы ответили, а ничего просто будем здесь жить. Тогда они опять уехали и купили себе дом в Экс-ан-Прованс.
Дженет Скаддер, как говаривала Гертруда Стайн, всегда была свойственна воистину пионерская страсть к приобретению ненужной недвижимости. В каждом крошечном городишке где мы останавливались по дороге Дженет непременно находила какой-нибудь дом который с ее точки зрения вполне можно было бы купить и Гертруда Стайн, ругаясь на чем свет стоит, оттаскивала ее от чужой собственности чуть не за уши. Она готова была купить дом где угодно только не в Грасе куда она специально отправилась чтобы купить там дом. В конце концов она действительно купила и дом и еще землю в Экс-ан-Прованс настояв прежде чтобы его непременно посмотрела Гертруда Стайн и та сказала ей не стоит и потом по телеграфу что не стоит и по телефону что не стоит. И тем не менее Дженет купила слава богу через год подвернулся случай от него избавиться. А мы весь этот год тихо прожили в Сен-Реми.
Мы собирались остаться на месяц-другой а прожили всю зиму. Если не считать спорадического обмена визитами с Дженет Скаддер мы никого не видели кроме местных жителей. За покупками мы ездили в Авиньон, время от времени просто ездили по округе которую знали как свои пять пальцев но чаще просто бродили по Альпиллам[164], невысоким пригоркам которые Гертруда Стайн не уставала описывать снова и снова во всех тех вещах которые писались в ту зиму, мы наблюдали за огромными отарами овец как они ходят по горам а ведут их нагруженные бутылями с водой ослики, мы сидели смотрели на памятники римских времен и часто ездили в Ле Бо[165]. Гостиница была не слишком удобная но мы не

жаловались. Долина Роны снова нас зачаровала и надолго.

Именно в ту зиму Гертруда Стайн раздумывала над тем как можно использовать грамматику и поэтические формы, и над тем что можно было бы назвать ландшафтными пьесами.

Именно в то время она написала Разъяснение, которое вышло потом в транзишн в двадцать седьмом году. Это была ее первая попытка сформулировать вставшие перед ней проблемы в области выражения и смысла и дать свои варианты решений. Это была ее первая попытка ясного осознания значимости собственного творчества и почему все сложилось именно так а не иначе. Позже много позже она стала писать научные работы по грамматике, по предложению, по абзацу, по словарю и так далее, а я все это издала в Плейн эдишн под общим названием Как писать.

Именно в Сен-Реми в ту самую зиму она писала поэтические тексты которые так сильно повлияли на молодое поколение. Ее Заглавные большие положил на музыку Вирджил Томсон. На подхвате или Четыре веры была напечатана в Полезных знаниях. Эта пьеса всегда была ей интересна, с нее начались все те вещи которые потом составили Оперы и пьесы, здесь она впервые опробовала идею ландшафта как готовой пьесы. Еще она в то время написала Валентинку для Шервуда Андерсона, тоже вышла потом в Полезных знаниях, Индейского мальчика, которого напечатали в Ревьюер (Карл Ван Вехтен прислал к нам Хантера Стэгта юного южанина столь же милого как его имя[166]), и Семью семь святых, на которых она потом ссылалась в качестве примера в лекциях которые читала в Оксфорде и Кембридже, и Беседы со святыми в Сен-Реми.
Она тогда работала очень медленно и тщательно и плотно и была страшно занята.

Наконец мы получили сигнальный экземпляр Географии и пьес, зима подошла к концу и мы вернулись в Париж. Та долгая зима в Сен-Реми положила предел тревогам военного и послевоенного времени. Много разного ждало нас впереди, впереди была новая дружба и новые ссоры и множество всяких других вещей но беспокойства больше не было.

Гертруда Стайн часто повторяла что только две вещи на земле дают ей по-настоящему отдохнуть душой, картины и автомобили. Теперь скорей всего она бы добавила собак.
Сразу после войны ее внимание привлек молодой французский живописец, Фабр, у которого было природное чувство предмета в интерьере и чувство пейзажа но так ничего из него и не вышло. Следующим художником который привлек ее внимание был Андре Массон[167]. Андре Массон находился в то время под влиянием Хуана Гриса а в Хуане Грисе Гертруда Стайн была заинтересована неизменно и кровно. Андре Массон заинтересовал ее как живописец и особенно то как он работал белым цветом и еще его композиции построенные сплошь на блуждающих линиях композиции Андре Массона. Потом Массон попал под влияние сюрреалистов.

Сюрреалисты суть вульгаризация Пикабиа так же как Делонэ и его последователи и футуристы суть вульгаризация Пикассо. Пикабиа первым поставил перед собой задачу добиться того чтобы линия вибрировала как музыкальный звук и эта вибрация шла от восприятия человеческого лица и тела как чего-то настолько зыбкого что линия которая описывает и лицо и тело вибрировала сама по себе, и он до сих пор бьется над этой задачей. Именно эта идея только в математическом ее выражении повлияла на Марселя Дюшана и в итоге получилась Обнаженная спускающаяся по лестнице.

Всю свою жизнь Пикабиа мучительно бился над тем чтобы совладать с этим своим замыслом и воплотить его на практике. Гертруда Стайн считает что он уже близок к решению проблемы. Сюрреалисты, приняв подобно всем вульгаризаторам внешнюю форму за суть, воспринимают трепет линии как нечто само собой разумеющееся и потому обязанное вдохновлять их на еще более высокие свершения. Тот же кто и сегодня занят созданием этой

трепетной линии знает что ее еще нет и что если она вообще появится на свет то не сможет быть самоценной и существовать сама по себе, но будет целиком и полностью зависеть от того предмета от того чувства что порождают трепет. И будет о творце и о его подражателях.

Гертруда Стайн всегда была одержима чисто интеллектуальной страстью к возможно более точному описанию внутренней и внешней реальности, что бы она ни писала.

Квинтэссенцией точности стала простота, а следствием простоты разрушение в поэзии и прозе побочной эмоциональности. Она отдает себе отчет в том что красота, и музыка, и вообще все украшательство, и все что идет от чувства не может быть главным источником, даже события не могут быть главным источником чувств и основным строительным материалом для поэзии и прозы они тоже быть не могут. И чувство само по себе тоже не может быть главным источником поэзии и прозы. Поэзия и проза должны быть основаны на точном воспроизведении либо внешней либо же внутренней реальности.
Именно из-за этой идеи точность превыше всего и возникло столь тесное взаимопонимание между Гертрудой Стайн и Хуаном Грисом.
Хуан Грис тоже искал точности только точность у него корнями уходила в мистику.
Ему как мистику просто нельзя было не быть точным. Для Гертруды Стайн эта необходимость носила характер интеллектуальный, простая и чистая страсть к точности.

Именно по этой причине ее творчество часто сравнивали с тем что делают математики а один французский критик даже сравнил его с творчеством Баха.

Пикассо от природы самый одаренный обладал наименее ясным виденьем этой чистой интеллектуальной цели. Он в своей творческой деятельности был одержим тягой к испанскому ритуалу, позже к негритянскому ритуалу воплотившемуся в негритянской скульптуре (чьи корни уходят к арабам то есть туда же куда уходят корни испанской ритуалистики) а еще позже к ритуалу русскому. А поскольку личное творческое начало было в нем невероятно сильным, он претворил все эти великие ритуальные системы в свою собственную систему образов.

Хуан Грис был единственным человеком который мешал Пикассо дышать свободно. К этому собственно и сводились все их отношения.

В то время когда между Гертрудой Стайн и Пикассо дружба стала даже еще тесней чем раньше если конечно такое вообще возможно (именно для его маленького сынишки, который родился четвертого февраля а она сама третьего, она сочинила книжку на день рождения где было по строчке на каждый день в году) в то время ее близость с Хуаном Грисом была ему явно не по вкусу. Однажды после выставки работ Хуана в галерее Симон он ей сказал да так резко, ну скажи мне на милость что ты с ним носишься, сама же знаешь что его работы тебе не нравятся; и она ничего ему не ответила.

Позже когда Хуан умер и Гертруда Стайн очень по нему горевала Пикассо пришел к нам в дом и пробыл весь день. Я не знаю о чем они говорили знаю только что Гертруда Стайн сказала ему с укором, ты не имеешь права по нему горевать, а он ответил, а ты не имеешь права мне такое говорить. Ты никогда не видел смысла в том что он делает потому что для тебя никакого смысла вообще не существует, со злостью бросила она. Ты прекрасно знаешь что все было не так, ответил он.

Самая за душу берущая вещь из всего что написала Гертруда Стайн это Жизнь и смерть Хуана Гриса. Ее напечатали в транзишн а потом перевели на немецкий для его ретроспективной выставки в Берлине.

Брак никогда не мешал Пикассо дышать. Пикассо сказал однажды когда они с Гертрудой Стайн что-то там обсуждали, да-да, конечно, Брак и Джеймс Джойс, они такие непонятные что понять их может всякий. Les incomprehensibles que tout le monde peut comprendre.
Первое что стряслось по приезде в Париж был Хемингуэй с рекомендательным письмом от

Шервуда Андерсона.

Я прекрасно помню то впечатление которое в первый же вечер произвел на меня Хемингуэй. Это был необычайно приятной наружности молодой человек двадцати трех лет от роду. Потом совсем немного времени спустя всем стало от роду по двадцать шесть.

Такая была мода на двадцатишестилетних. Года два наверное или три всякому встречному молодому человеку непременно было двадцать шесть. Должно быть для тогдашнего времени и места это был самый правильный возраст. Были какие-то люди один или два которым не было еще и двадцати, например Джордж Лайнс, но они в счет не шли и Гертруда Стайн им дотошнейшим образом это объясняла. Если ты молодой человек тебе должно быть двадцать шесть. Потом, много позже, они перешли на двадцать один и на двадцать два.

Итак Хемингуэю было двадцать три года от роду, он смотрел иностранцем, и глаза у него были очень любопытные, в том смысле что не сами по себе, а что ему было все интересно. Он садился напротив Гертруды Стайн и все смотрел и слушал. Они тогда подолгу говорили, и говорили все чаще и чаще, и все больше времени вдвоем. Он просил ее прийти к нему в гости и провести у них вечер и посмотреть его тексты. У Хемингуэя было в то время да и вообще всегда было совершенно замечательное свойство отыскивать себе квартиры в странных но не лишенных приятства районах и отыскивать хороших femmes de menage и хорошую еду. Эта его первая квартира была чуть не на самой пляс дю Тертр. Мы провели там вечер и они с Гертрудой Стайн пересмотрели все что он к тому времени написал. Он тогда как раз начал писать роман было совершенно ясно что он не мог не начать его писать и еще были маленькие стихотворения потом Макэлмон напечатал их в Контакт эдишн. Стихотворения Гертруде Стайн в общем понравились, там была прямая, киплинговская, интонация, а вот роман ей показался так себе. Здесь очень много описаний, сказала она, и описаний не самых лучших. Начните еще раз с самого начала и постарайтесь сосредоточиться, сказала она.
Хемингуэй был в то время парижским корреспондентом одной канадской газеты. И обязан был выражать в ней то что он называл канадской точкой зрения.

Они с Гертрудой Стайн имели обыкновение беседовать с глазу на глаз и беседовали с глазу на глаз они очень подолгу. Однажды она ему сказала, послушайте меня, вы говорите что у вас с женой есть немного денег. Этого хватит на жизнь если особо не роскошествовать. Да, сказал он. Ну что ж, сказала она, тогда так и живите. Если вы и дальше станете заниматься газетной работой вы никогда не научитесь видеть вещи как они есть, вы будете видеть одни слова а это никуда не годится, если вы конечно и впрямь хотите стать писателем. Они с женой отправились путешествовать и вскоре после этого Хемингуэй вернулся и вернулся один. Он пришел к нам часов в десять утра и остался, он остался к обеду, он остался до самого вечера, потом он остался к ужину а потом сидел часов наверное до десяти вечера и потом вдруг ни с того ни с сего заявил что его жена в положении и следом и так знаете горько, а я, я еще слишком молод чтобы стать отцом. Мы утешили его как только могли и выпроводили восвояси.

Когда они вернулись оба Хемингуэй сказал что он все обдумал и принял решение. Они вернутся в Америку и он будет работать как проклятый целый год а потом с тем что он заработает плюс те деньги которые у них уже есть они снимут постоянную квартиру и он пошлет к черту газетную работу и станет писателем. Они уехали и задолго до того как истек положенный год вернулись уже втроем с новорожденным младенцем. И с газетной работой было покончено.

Первое что они собирались сделать как только приедут так это окрестить ребенка. Им хотелось чтобы мы с Гертрудой Стайн были крестные матери а один англичанин фронтовой товарищ Хемингуэя был крестный отец. Мы все от рождения принадлежали к разным вероисповеданиям и вообще по большей части были люди неверующие, так что было довольно

трудно решить в какую же веру окрестить младенца. Мы тогда убили уйму времени, все до единого, обсуждая что да как. В конце концов мы пришли к выводу пусть это будет епископальная церковь[168] и окрестили его в епископальную веру. Как там уладилась неразбериха со всем этим довольно диким ассортиментом крестных я уж точно не знаю, но ребенка крестили в епископальной часовне.

На крестных если они художники или писатели положиться нельзя. То есть вся проблема в том что от дружеских отношений наверняка вскоре и следа не останется. Я знаю тому не один пример, у бедняжки Пауло Пикассо крестных поминай как звали да и у нас естественно точно так же прошло всего ничего и мы о нашем крестном сыне по фамилии Хемингуэй ни слухом ни полслухом.

Но по крайней мере поначалу мы были очень активные крестные, в особенности я. Я нашему крестному сыну вышила детский стульчик и связала одежонку веселеньких таких расцветок Тем временем отец нашего крестного сына самым честным образом[169] засел за работу чтобы сделать из себя писателя.

Гертруда Стайн никогда не правит частностей в чьих бы то ни было рукописях, она строжайшим образом выдерживает общие принципы, то как писатель видит то что он избрал своим предметом, и отношения между этим виденьем и тем как оно ложится на бумагу. Если виденье ущербно слова выходят плоские, все очень просто, тут никак не ошибешься, и она настаивает на своем. Именно в то время Хемингуэй начал писать серию коротких текстов которые были потом напечатаны в сборнике с общим названием В наше время.
Как-то раз Хемингуэй явился очень возбужденный и начал говорить о Форде Мэдоксе Форде[170] и о Трансатлантик.

Форд Мэдокс Форд затеял Трансатлантик буквально несколько месяцев назад. Много лет назад, еще до войны, мы уже имели удовольствие познакомиться с Фордом Мэдоксом Фордом который был тогда Форд Мэдокс Хюффер. Он был женат на Вайолет Хант а Вайолет Хант с Гертрудой Стайн за чаем оказались соседками и очень долго тогда проговорили. Я сидела рядом с Фордом Мэдоксом Хюффером и он мне очень понравился и очень понравились его истории про Мистраля и Тараскон и мне понравилось как в этом традиционном оплоте французского роялизма народ ходил за ним толпой, потому что он похож на Бурбона вообще и на претендента на престол в частности. Я ни разу в жизни не видела претендента на французский престол но вот что Форд в то время был вылитый Бурбон[171] так это точно.

Мы слышали что Форд в Париже, но как-то все не доводилось встретиться. Тем не менее Гертруде Стайн попались однажды в руки несколько номеров Трансатлантик и она сочла что журнал довольно интересный но никаких дальнейших планов на этот счет у нее не возникло.

Хемингуэй явился очень возбужденный и сказал что Форд прямо в следующий номер хочет что-нибудь Гертруды Стайн и что он, Хемингуэй, хочет публиковать Становление американцев с продолжением и что первые пятьдесят страниц ему нужны прямо сейчас.

При мысли что можно будет опубликовать Становление американцев Гертруда Стайн конечно очень разволновалась, но рукопись у нее была только в одном экземпляре и тот мы переплели.

Да какая разница, сказал Хемингуэй, я сам ее перепечатаю. И мы с ним вдвоем действительно перепечатали первую часть и она вышла в следующем номере Трансатлантик. Вот так часть монументальной книги которая по сути была началом, действительно была началом всего современного[172] письма в первый раз увидела свет, и мы все были очень счастливы. Позже, когда отношения между Гертрудой Стайн и Хемингуэем стали намного более сложными, она всегда с признательностью вспоминала что именно благодаря Хемингуэю впервые увидела

свет часть Становления американцев Она часто повторяет, ну да конечно у меня к Хемингуэю слабость В конце концов он первым из всех молодых постучал в мою дверь и это он заставил Форда напечатать первую часть Становления американцев
Что касается меня то я не слишком верю что тут всему причиной именно Хемингуэй. Я не знаю всех подробностей этой истории но я всегда была уверена в том что за этой историей стоит еще другая какая-то история. Вот такое у меня ощущение.

Гертруда Стайн и Шервуд Андерсон когда сойдутся вместе очень веселятся на счет Хемингуэя. В последний раз когда Шервуд Андерсон был в Париже они частенько о нем говорили. Хемингуэй появился на свет их общими стараниями и им обоим это совместное духовное детище внушает отчасти гордость а отчасти стыд Был такой эпизод, когда Хемингуэй очень старался втоптать в грязь и самого Шервуда Андерсона и его творчество, и написал ему письмо от лица американской литературы которую он, Хемингуэй, за компанию с молодым поколением собирался спасать, и прямо выложил Шервуду все что он, Хемингуэй, думает о творчестве Шервуда, и в том что он думал комплиментарная часть отсутствовала напрочь. Когда Шервуд приехал в Париж Хемингуэй понятное дело испугался. А Шервуд понятное дело нет.

Как я уже сказала эта тема у них с Гертрудой Стайн была неистощима. Они оба считали что Хемингуэй трус, он, уверяла Гертруда Стайн, совсем как тот лодочник с Миссисипи которого описал Марк Твен. Но какая вышла бы книга, мечтательно вздыхали они, если бы где-нибудь вышла истинная история Хемингуэя, не то что он про себя пишет а истинная исповедь Эрнеста Хемингуэя. Она конечно была бы адресована совсем не той аудитории для которой пишет Хемингуэй сейчас но книга вышла бы чудесная. А потом они оба соглашались что у них к Хемингуэю слабость потому что он такой прекрасный ученик Он отвратительный ученик, начинала спорить я. Нет, ты не понимаешь, говорили они оба, это же так лестно когда твой ученик не понимает что он делает но все же делает, другими словами он поддается дрессировке а всякий кто поддается дрессировке ходит у тебя в любимчиках. Они оба соглашались что это конечно же просто слабость у них такая.

А потом Гертруда Стайн добавляла, видишь ли он вроде Дерена. Помнишь как мсье де Туий сказал, когда я никак не могла взять в толк почему это Дерену сопутствует такой бешеный успех и он сказал что это оттого что выглядит он совсем как современный художник а пахнет от него музеем. Но какова была бы повесть про истинного Хэма, и рассказать ее следовало бы ему самому жаль что никогда не расскажет. В конце концов, как он сам однажды пробормотал себе под нос, есть такая вещь и называется она карьера, карьера.
Но вернемся к тогдашним событиям.

Хемингуэй сделал все что от него зависело. Он перепечатал рукопись и вычитал гранки. Когда вычитываешь гранки, как я уже говорила раньше, это вроде как чистить вещи щеткой, ты видишь чего они стоят и никакое пристальное чтение с этим не сравнится. Хемингуэй пока вычитывал гранки много чему научился и то чему он научился привело его в восторг. Именно тогда он написал Гертруде Стайн что она уже сделала свою часть работы написав Становление американцев а ему и его поколению ничего другого теперь не остается кроме как положить свою жизнь на то чтобы книга увидела свет.

Он надеялся что это ему удастся. Какой-то человек, по-моему фамилия у него была Стерн, сказал что может договориться на этот счет с издателем. Гертруда Стайн и Хемингуэй поверили ему что он и вправду может, но вскоре Хемингуэй сказал что Стерн вышел из доверия. На этом все и кончилось. Тем временем и еще незадолго до этого Майна Лой стала приводить к нам в дом Макэлмона и он стал захаживать время от времени сам и привел жену и еще привел Уильяма Карлоса Уильямса[173]. И в конце концов ему захотелось издать Становление американцев в Контакт эдишн и в конце концов он так и сделал. Я к этому еще вернусь.

Тем временем Макэлмон напечатал три стихотворения и десять рассказов Хемингуэя а Уильям Берд напечатал В наше время и Хемингуэй стал набирать популярность. Он познакомился с Дос Пассосом и с Фицджеральдом и с Бромфилдом[174] и с Джорджем Антейлом и вообще со всеми на свете опять же и Харольд Лёб снова был в Париже. Хемингуэй наконец стал писателем. А еще он был тренер по боксу, с легкой руки Шервуда, а еще услышал от меня про бой быков. Мне всегда нравились испанские танцы и испанский бой быков и нравилось показывать фотографии тореро и корриды. И еще мне нравилось показывать ту фотографию где мы с Гертрудой Стайн сидим в первом ряду и случайно попали в кадр.

Хемингуэй тогда как раз взялся обучать боксу какого-то молоденького паренька. Боксировать паренек не умел, но надо же такому случиться по нечаянности отправил Хемингуэя в нокаут. Должно быть такое время от времени и впрямь бывает. Во всяком случае в то время Хемингуэй хоть он и спортсмен очень быстро выматывался. Он так бедняга уставал пока дойдет от собственного дома до нашего. Но с другой стороны его конечно сильно вымотала война. Даже и сейчас он, а Элен говорит что вообще все мужчины такие, очень хрупкий. Недавно один его друг сам довольно крепкий сказал Гертруде Стайн, Эрнест такой хрупкий, за что он ни возьмется за какой угодно вид спорта непременно что-нибудь сломает, руку, ногу а то и голову.

В те давние времена Хемингуэю нравились все писатели его собственного поколения за исключением Каммингса. Он считал что все написанное Каммингсом сплошной плагиат, и не с кого попало а с одной конкретной личности[175]. Гертруда Стайн на которую большое впечатление произвела Огромная комната[176] сказала что это не плагиат, что Каммингс просто плоть от плоти новоанглийской традиции со всей свойственной этой традиции сухостью и сдержанностью тона, и со всей ее своеобразностью. На этот счет они к общему мнению так и не пришли. Не пришли они к общему мнению и насчет Шервуда Андерсона. Гертруда Стайн утверждала что у Шервуда Андерсона талант прямо передавать чувство через структуру предложения, это костяк великой американской традиции, и что за исключением Шервуда вообще нет ни единого американца который мог бы написать предложение разом ясное и исполненное страсти. Хемингуэй так не считал, он считал Шервуда безвкусным. Вкус не имеет никакого отношения к предложениям, настаивала Гертруда Стайн. И добавляла еще что единственный из молодых писателей кто от природы наделен чувством предложения это Фицджеральд.

Между Гертрудой Стайн и Фицджеральдом отношения довольно странные. На Гертруду Стайн очень большое впечатление произвел роман По эту сторону рая[177]. Она прочитала его сразу как только книга вышла в свет и она тогда еще ничего не знала о молодых американских писателях. Она сказала что именно эта книга и создала новое поколение. И этого своего мнения никогда с тех пор не меняла. То же самое она думает и о Великом Гэтсби[178]. Она считает что Фицджеральда будут читать когда многие из его известных ныне современников давно уже будут забыты. А Фицджеральд всегда говорит в ответ на это что Гертруда Стайн все это говорит только для того чтобы лишний раз его поддеть если он вдруг не дай бог поверит в то что она действительно так считает, и добавляет в своей излюбленной манере, и это с ее стороны самая большая жестокость о какой ему вообще приходилось в жизни слышать. Но тем не менее если они сходятся вместе они чудесно проводят время. Вот и в последний раз они чудесно провели время втроем с Хемингуэем.

Потом был еще Макэлмон. У Макэлмона было одно свойство которое очень нравилось Гертруде Стайн, плодовитость, он мог писать и писать, вот только она жаловалась что пишет он скучно.

Потом был еще Гленуэй Уэскотт но Гертруда Стайн никогда не интересовалась Гленуэем

Уэскоттом. В нем есть свой сок но он не брызжет.

Ну а потом началась карьера Хемингуэя. На какое-то время он почти совсем исчез а потом опять стал захаживать. Он имел обыкновение пересказывать Гертруде Стайн диалоги которые вошли потом в И восходит солнце и они могли до бесконечности обсуждать характер Харольда Лёба. В то время Хемингуэй готовил для американских издателей сборник рассказов. Однажды вечером после того как мы очень долго его не видели он появился вдвоем с Шипменом. Шипмен был забавный такой паренек который по достижении совершеннолетия должен был унаследовать несколько тысяч долларов[179].

Он еще не достиг совершеннолетия. Когда он достигнет совершеннолетия, купит Трансатлантик ревью, сказал Хемингуэй. Когда он достигнет совершеннолетия он станет спонсировать сюрреалистический журнал, сказал Андре Массой. Когда он достигнет совершеннолетия купит за городом дом, сказал Хуан Грис. А потом когда он-таки достиг совершеннолетия никто из его приятелей так и не узнал что он сделал с этим своим наследством. Хемингуэй привел его к нам в гости чтобы поговорить о покупке Трансатлантик ревъю и по случайности у него оказалась при себе копия рукописи которую он собирался отправлять в Америку. Он вручил ее Гертруде Стайн. К своим рассказам он добавил еще маленькое эссе и написал в нем что Огромная комната это самая великая книга которую он прочел за всю свою жизнь. Именно по этому поводу Гертруда Стайн ему тогда сказала, Хемингуэй, заметки по поводу это еще не литература.

После этого мы очень долго не виделись с Хемингуэем а потом зашли как-то раз к кому-то в гости, сразу после того как вышло из печати Становление американцев, и там был Хемингуэй и он подошел к Гертруде Стайн и начал объяснять ей почему он не сможет дать рецензию на ее книгу. И тут ему на плечо опустилась тяжелая рука и раздался голос Форда Мэдокса Форда, молодой человек с Гертрудой Стайн говорить сейчас буду я.

Форд ей тогда сказал, я хочу просить вашего разрешения посвятить мою новую книгу вам. Вы согласны. Мы обе и Гертруда Стайн и я были ужасно польщены и тронуты.
После этого Гертруда Стайн и Хемингуэй несколько лет не встречались. А потом мы узнали что он опять в Париже и рассказывает всем направо и налево как он хочет с ней повидаться. Смотри не подцепи по дороге Хемингуэя, говорила я ей всякий раз когда она отправлялась на прогулку. Ну и конечно чего и следовало ожидать в один прекрасный день она вернулась с ним на пару.

Они сели проговорили бог знает сколько времени. Под конец я услышала как она ему сказала, Хемингуэй, по большому счету вы на девяносто процентов ротарианец[180]. А вы бы не могли, сказал он, сбавить до восьмидесяти процентов. Нет, печально сказала она, не могла бы. В конце концов, время от времени повторяет она, даже и Хемингуэй бывал, да что я говорю, он даже и сейчас бывает бескорыстен.

После того случая они снова стали довольно-таки часто видеться. Гертруда Стайн часто повторяет что любит с ним общаться, он такое чудо. И вот было бы мило если б только он согласился все и как на духу про себя рассказать. В последний раз она обвинила его в том что он поубивал кучу своих соперников и в землю закопал. Никогда в жизни, сказал Хемингуэй, я никого всерьез не убивал за одним-единственным исключением но там человек был уж больно плохой, он того заслуживал, и если я кого-нибудь еще и пришиб то не со зла а ненароком, так что я не виноват.

Форд сказал однажды о Хемингуэе, он приходит ко мне и сидит у моих ног и поет мне осанну. И мне становится не по себе. И Хемингуэй тоже сказал как-то раз, огонек у меня слабый и я все прикручиваю и прикручиваю фитиль а потом вдруг раз и вспышка целый взрыв. Если бы я жил от взрыва к взрыву я бы писал тогда такие поразительные вещи что читать их попросту

никто бы не смог.

И все-таки, что бы я там про него ни говорила, Гертруда Стайн всегда мне говорит, да знаю

я знаю но видишь ли у меня к Хемингуэю слабость.

Как-то раз ближе к вечеру появилась Джейн Хип. В Литл ревью вышли Месторождение бонн и Валентинка для Шервуда Андерсона. Джейн Хип присела и мы стали говорить. Она осталась к ужину и просидела потом до поздней ночи а ближе к утру аккумулятор в нашей маленькой Годиве которая всю ночь простояла с зажженными фарами чтобы отвезти Джейн Хип домой сел настолько что мы едва-едва завели мотор чтоб отвезти Джейн Хип домой. Гертруде Стайн и тогда и теперь очень-очень нравилась Джейн Хип, Маргарет Андерсон ее интересовала значительно меньше.

Опять наступило лето и на сей раз мы отправились на Лазурный берег в Антиб где жила семья Пикассо. Там я впервые встретилась с матерью Пикассо. Пикассо очень на нее похож. Гертруде Стайн и мадам Пикассо было трудновато говорить между собой потому что не было общего языка но между тем они наговорились вволю. Они говорили о Пикассо каким он был в те времена когда Гертруда Стайн только-только с ним познакомилась. Он был тогда просто красавец, сказала Гертруда Стайн, от него исходило такое сияние как будто вокруг головы у него был нимб. Да что вы, сказала мадам Пикассо, если он вам тогда показался красавцем так я вам скажу это ничто по сравнению с тем какой он был ребенком. Красота была ангельская или может дьявольская, от него просто нельзя было отвести глаз. А сейчас, спросил Пикассо как будто бы даже с некоторой обидой в голосе. А сейчас, ответили они в один голос, красота покинула наш мир. Но ты у меня, добавила его матушка, очень милый и как сыну цены тебе нет. Так что пришлось ему довольствоваться этим.
Именно тогда Жан Кокто который гордится тем что ему всегда было и будет тридцать лет от роду сел за краткую биографию Пикассо, и вот он послал ему телеграмму с просьбой сообщить точную дату своего рождения. А твоего рождения, телеграфировал в ответ Пикассо.
Историй про Пикассо и Жана Кокто вообще очень много. Пикассо как и Гертруду Стайн легко сбить с толку если внезапно их о чем-нибудь попросить и Жан Кокто ловко этим пользуется. Пикассо обижается и при случае мстит. Не так давно была на этот счет одна довольно длинная история.

Пикассо был в Испании, в Барселоне, и один из его старых еще по юности друзей который издавал там газету напечатал, причем не по-испански а по-каталонски, с ним интервью. Пикассо зная что интервью которое выйдет по-каталонски скорее всего никто и никогда не станет публиковать по-испански, повеселился от души. Он сказал что Жан Кокто находится сейчас в Париже на самом пике славы, и он так популярен что сборник его стихов сделался настольной книгой всякого культурного парикмахера.

Как я уже сказала он от души повеселился когда у него брали это интервью а потом вернулся в Париж.

Какой-то барселонский каталонец переслал эту газету какому-то своему другу-каталонцу в Париж и этот друг-каталонец в Париже перевел интервью своему другу-французу а друг-француз напечатал его во французской газете.

О том что было дальше нам рассказали Пикассо и его жена, оба сразу. Как только Жану попалась на глаза эта статья, он попытался встретиться с Пабло. Пабло не стал с ним встречаться, он велел служанке отвечать что его нет дома и они много дней подряд не подходили к телефону. В конце концов Кокто в интервью французской прессе заявил что это злосчастное интервью которое так больно его ранило дал как выяснилось Пикабиа а вовсе не Пикассо, с которым они друзья. Пикабиа понятное дело отрицал все начисто.

Кокто умолял Пикассо выступить с публичным опровержением. Пикассо затаился и сидел

дома.

В первый же вечер когда чета Пикассо выбралась из дома они пошли в театр и надо же такому случиться прямо перед ними сидела мать Жана Кокто. В первом же антракте они подошли к ней, и в присутствии нескольких общих друзей она сказала, дорогой мой, вы и представить себе не можете какое это было облегчение и для меня и для Жана когда мы узнали что это мерзкое интервью дали не вы, скажите мне ради бога что это не вы.

И, как сказала жена Пикассо, я мать и я никак не могла допустить чтобы страдала мать и я сказала ну конечно же это был не Пикассо и Пикассо сказал, да да конечно это был не я, и таким вот образом публично взял свои слова обратно.

Именно в то лето, любуясь игрой морской ряби на антибском побережье, Гертруда Стайн написала Законченный портрет Пикассо, Второй портрет Карла Ван Вехтена и Книгу с таким концом Как была у тетки телка история любви а потом Хуан Грис сделал к этой книге прекрасные иллюстрации.

Роберт Макэлмон окончательно решил опубликовать Становление американцев, и за лето нам нужно было выправить фанки. Прошлым летом мы как обычно планировали встретиться с семьей Пикассо в Антибе. Я читала как-то французский Справочник гурмана и среди прочих мест где можно вкусно покушать нашла Отель Пернолле в городе под названием Белле. Он так и называется Белле и по природе своей он это самое и есть, как заметил однажды старший брат Гертруды Стайн[181]. Мы приехали туда примерно в середине августа. На карте все выглядело так как будто городок расположен высоко в горах а Гертруда Стайн терпеть не может обрывов и пока мы ехали на машине по ущелью я все нервничала а Гертруда Стайн ворчала но тут вдруг перед нами открылся изумительный вид и мы приехали в Белле. Гостиница была довольно милая хоть там и не было сада а мы рассчитывали на то что в гостинице должен быть сад. Мы остановились там на несколько дней.

Потом мадам Пернолле, приятная круглолицая женщина сказала нам что раз уж мы судя по всему остаемся на несколько дней почему бы нам не платить не из расчета поденной а из расчета понедельной оплаты. Мы сказали что так оно конечно лучше. Тем временем Пикассо забеспокоились куда мы делись. Мы ответили что мы в Белле. Мы выяснили что в Белле родился Брийя-Саварен[182]. И теперь в Билиньяне мы с удовольствием пользуемся мебелью из дома Брийя-Саварена чей дом принадлежит нашему нынешнему домовладельцу.

Еще мы выяснили что в здешней школе учился Ламартин а Гертруда Стайн говорит что если где хоть ненадолго задержался Ламартин значит там отменная кухня. Мадам Рекамье тоже из этих мест и тут в округе живет целая куча потомков родни ее мужа. Все это мы выяснили не сразу а в тот момент нам просто было очень хорошо и комфортно и мы там жили себе и жили и уехали очень поздно. На следующее лето нам нужно было править гранки Становления американцев так что мы выехали из Парижа очень рано и снова остановились в Белле. И что это было за лето.

Становление американцев это книга на тысячу страниц, мелким шрифтом на больших листах. Дарантье сказал мне что в ней пятьсот шестьдесят пять тысяч слов. Она писалась с тысяча девятьсот шестого по тысяча девятьсот восьмой, и за исключением тех отрывков которые печатались в Трансатлантик до сих пор вся была в рукописи.

По ходу книги предложения становятся все длиннее и длиннее, бывает что и в несколько страниц длиной а наборщики были французы, и когда они ошибались и пропускали целую строчку требовались титанические усилия для того чтобы вернуть ее на место.
Мы обыкновенно уходили из гостиницы рано утром захватив с собой складные стулья, еду и гранки, и весь день сражались с ошибками наборщиков-французов. Большую часть гранок приходилось вычитывать по четыре раза и в конце концов я разбила очки, и совершенно ослепла,

и Гертруде Стайн пришлось заканчивать работу в одиночку.

Мы старались разнообразить фон для наших тягостных трудов и находили чудные места но бесконечные листы с бесконечными ошибками наборщиков следовали за нами повсюду. Один из наших любимых пригорков откуда в отдалении был виден Монблан мы назвали мадам Монблан.

Другое место куда мы часто ходили было возле небольшой запруды на ручье у перекрестка двух проселочных дорог. Чувство там было совсем такое как будто средние века, столько там всякого происходило, на свой простой совершенно средневековый лад.

Помню как однажды к нам подошел крестьянин с упряжкой волов. И очень вежливо сказал, простите вы не подскажете что со мной не так. Да как вам сказать, ответили мы, у вас все лицо в крови. А понятно, сказал он, понимаете мои волы они соскользнули с кручи а я пытался их вытянуть и тоже соскользнул и вот теперь шел и думал что со мной не так.

Мы помогли ему смыть кровь и он пошел себе дальше.
Именно в то лето Гертруда Стайн начала две большие вещи, Роман и Явления природы из которых выросла впоследствии целая серия эссе о грамматике и о предложениях
Поначалу это привело к Знакомству с описанием, потом оно вышло в Сейзин пресс.

Она тогда начала описывать ландшафт так как если бы все что она видит было исключительно природным явлением, вещью в себе, и нашла ее, эту технику, весьма любопытной и в конце концов эта техника вывела ее на серию текстов для Опер и пьес. Я пытаюсь быть настолько банальной насколько могу, повторяла она мне не раз и не два. А потом ее время от времени одолевало беспокойство, а не чересчур ли это все банально.

Самую свою последнюю законченную вещь, Стансы медитации, в данный момент я ее как раз перепечатываю, она считает истинным достижением с точки зрения банальности.

Но вернемся в то лето. Мы вернулись в Париж, гранки были почти готовы, и Джейн Хип тоже была тогда в Париже. Она была вся такая взбудораженная. У нее созрел совершенно волшебный план. Я теперь уже не помню в чем там было дело, но Гертруде Стайн ее план тогда очень понравился. Он имел какое-то касательство к возможности параллельного издания Становления американцев в Америке.

Во всяком случае из-за этого возникли какие-то осложнения и много и Макэлмон очень злился и не без оснований, и книга Становление американцев вышла в свет но Макэлмон и Гертруда Стайн совсем с тех пор раздружились.

Когда Гертруда Стайн была еще совсем девочкой ее старший брат как-то раз сказал ей, что она, а родилась она в феврале, совсем как Джордж Вашингтон, импульсивный тугодум. И разные сложности они конечно же все от этого в этом я не сомневаюсь.

В один прекрасный день той же самой весной мы собрались посмотреть очередной весенний салон. Джейн Хип уже говорила нам об одном молодом русском чьи работы показались ей интересными. Проезжая на Годиве по мосту мы увидели Джейн Хип с этим молодым русским. Мы посмотрели его картины и Гертруде Стайн они тоже показались интересными. Понятное дело вскоре он пришел к нам в гости.

В книге Как писать у Гертруды Стайн есть такое предложение, Живопись прожила свой золотой век и снова стала искусством второстепенным.

Ей было очень интересно кто же станет центральной фигурой этого нового искусства. А было все так.

Этот молодой русский был довольно интересен. Он писал, по крайней мере он так утверждал, цвет который не был цветом и он писал три головы в одной. Пикассо уже рисовал три головы в одной. Через некоторое время русский стал писать три фигуры в одной.
Был ли он один такой. В каком-то смысле да, хотя у них там была целая группа. Эта группа, вскоре после того как Гертруда Стайн познакомилась с русским, устроила выставку в одной из парижских картинных галерей, кажется у Друэ. Группа состояла тогда из русского, француза,

очень юного голландца и двух братьев тоже русских. Им всем за исключением голландца бьио примерно лет по двадцать шесть.

На этой выставке Гертруда Стайн познакомилась с Джорджем Антейлом который попросил разрешения зайти к ней в гости и когда зашел привел с собой Вирджила Томсона. Джордж Антейл не показался Гертруде Стайн особо интересным хоть он ей и понравился, а вот Вирджила Томсона она сочла чрезвычайно интересным хотя он не понравился мне.
Хотя обо всем этом я расскажу позже. А теперь вернемся к живописи.

Работы этого русского Челищева были самые сильные из всей его группы и самые зрелые и самые интересные. Он уже тогда всей душой ненавидел француза которого они называли Бебе Берар а настоящее его имя было Кристиан Берар и про которого Челищев говорил что чистой воды плагиат.

Рене Кревель[183] был дружен со всеми этими художниками. Некоторое время спустя один из них устроил индивидуальную выставку в галерее Пьерр. Мы туда пошли и по дороге встретили Рене. Мы все остановились, он был очень возбужденный и злой. И говорил блистательно и резко что вообще было для него весьма характерно. Эти художники, сказал он, продают свои картины по несколько тысяч франков за штуку и они еще кичатся этим и задирают нос и от них за версту и несет деньгами, а мы писатели мы в два раза талантливей чем они а жизни в нас столько что им и не снилось мы не можем даже заработать себе на жизнь и нам приходится клянчить и заводить интриги чтобы заставить издателей печатать наши книги; но придет такое время, и Рене встал в позу пророка, и эти самые художники придут к нам и станут нас просить чтобы мы дали им вторую жизнь и вот тогда мы посмотрим на них и в нашем взгляде будет равнодушие.
Рене и тогда был сюрреалистом и остался им до сей поры. Ему, как истинному французу, всегда было и будет нужно интеллектуальное и сущностное основание для кипящих в нем самом страстей. А как раз этого-то он, плоть от плоти послевоенного поколения, не мог найти ни в религии ни в патриотизме, поскольку для всего послевоенного поколения война просто-напросто перечеркнула и патриотизм и религию как страсть. Искомое основание дал ему сюрреализм. Он дал ему прозреть насквозь то запутавшееся в себе самом всеотрицание в котором он жил и любил. И он один из всего послевоенного поколения сумел по-настоящему это выразить, сначала в первом приближении в своих ранних книгах, а в последней своей книге, в Клавесине Дидро, очень четко и ясно с той блистательной резкостью которая вообще была ему свойственна.

Поначалу Гертруду Стайн не заинтересовала эта группа художников сама по себе а заинтересовал только этот русский. Этот интерес становился все более и более серьезным а потом ее стало одолевать беспокойство. Положим, говорила она, что те импульсы благодаря которым рождаются новые направления в литературе и искусстве не иссякли и вот на наших глазах рождается очередное новое течение; но для того чтобы уловить эти импульсы и творить с их помощью и претворить их в нечто особенное нужна мощнейшая творческая энергия. А как раз ее у этого русского нет и не было. Однако идея, совершенно свежая творческая идея налицо.

Откуда она взялась. Гертруда Стайн часто говорит молодым художникам когда те жалуются что она изменила свое отношение к их творчеству, дело не в том что я иначе стала думать о той или иной картине, картины сами растворяются в стене, и я их просто больше не вижу а потому конечно же приходится выставлять их за дверь.

Тем временем как я уже сказала Джордж Антейл привел к нам в гости Вирджила Томсона и Вирджил Томсон с Гертрудой Стайн стали друзьями и виделись друг с другом очень часто. Вирджил Томсон положил на музыку несколько вещей Гертруды Стайн, Сьюзи Асадо, Пресиосийю и Заглавные большие. Гертруду Стайн очень интересовала музыка Вирджила

Томсона. Он вне всякого сомнения понял Сати и у него было совершенно самостоятельное представление о просодии. Он многое понимал в творчестве Гертруды Стайн, ему даже по ночам снилось что есть там что-то такое чего он не понимает но в целом ему вполне хватало того что он понял. Ей очень нравилось слушать собственные тексты положенные на музыку. Они виделись друг с другом очень часто.

У Вирджила в комнате висело множество работ Кристиана Берара и Гертруда Стайн часто их рассматривала. И никак не могла понять что же она все-таки о них думает.

Они с Вирджилом Томсоном могли до бесконечности их обсуждать. Вирджил говорил что он ничего не понимает в живописи но эти картины ему кажутся просто замечательными. А Гертруда Стайн рассказала ему про то что новое направление ставит ее в тупик и творческая мощь которая за ним угадывается явно принадлежит не этому русскому. Вирджил ей на это сказал что он с ней вполне согласен и что он убежден что все дело тут в Бебе Бераре, нареченном при рождении Кристиан. Она сказала что может он и прав но ее берет сомнение. О картинах Берара она говорила так, в них уже как будто видишь нечто особенное а потом раз и нет ничего. И объясняла Вирджилу, что католическая церковь четко различает истерика от святого. И в искусстве то же самое. Обостренную чувствительность истерика очень легко принять за способность к творчеству, но истинному творчеству свойственно мощное личностное начало а это уже совсем другое дело. Гертруда Стайн склонялась к мнению что как художник Берар скорей истерик нежели святой. В это время она опять и с новым рвением взялась писать портреты и для того, чтоб прояснилось, говоря ее словами, в голове, написала портреты русского и француза. Тем временем через Вирджила Томсона она познакомилась с молодым французом по имени Жорж Гюне. Они с Гертрудой Стайн очень друг к другу привязались. Ему нравилось как звучат ее тексты а потом ему нравился смысл а потом ему стали нравиться предложения.

Все его друзья писали с него портреты и портретов было много и он держал их дома.

Среди прочих был один который написал один из русских братьев и еще один кисти молодого англичанина. Гертруду Стайн ни один из этих портретов особо не заинтересовал.
Но там был этюд руки кисти молодого англичанина он ей не понравился но она его запомнила.

В то время все вдруг с головой ушли каждый в свои дела. Вирджил Томсон попросил Гертруду Стайн написать для него либретто Из всех святых она всегда сильнее прочих любила двух, святую Терезу Авильскую и Игнатия Лойолу, и она сказала что напишет ему либретто об этих двух святых. Она села за работу и работала над текстом не вставая всю весну и наконец закончила Четверых святых[184] и отдала Вирджилу Томсону чтоб он положил слова на музыку. Он так и сделал. И опера вышла чрезвычайно интересная с точки зрения слов и музыки тоже.

И каждое лето мы неизменно ездили все в ту же гостиницу в Белле. И за это время мы настолько привязались к этой местности, и все время все та же долина речки Роны, и к местным людям, и к местным деревьям, и к местным волам, что начали подыскивать себе дом. Однажды на противоположной стороне долины мы увидели дом нашей мечты. Пойди и спроси вон того крестьянина чей это дом, сказала мне Гертруда Стайн. Я сказала, бред какой такой солидный дом там наверняка живут люди. Пойди и спроси его, сказала она. Я пошла и спросила очень неохотно Он сказал, ну в общем да, можно сказать что дом сдается, хозяйка у него совсем девчонка, вся семья у нее померла а там сейчас вроде квартирует лейтенант у них полк стоит в Белле, но насколько я понимаю их вроде собираются куда-то переводить. Вы сходите и поговорите с агентом по недвижимости Мы так и сделали. Агент оказался очень милый пожилой крестьянин который постоянно говорил нам allez doucement, не торопитесь. Мы так и делали. У нас была предварительная договоренность на этот дом, который мы ни разу не видели вблизи а только с другой стороны долины, как только лейтенант съедет с квартиры. Наконец три

года назад лейтенант уехал в Марокко и мы сняли дом так и не взглянув на него вблизи но с тех пор он нравится нам все больше и больше.

Еще когда мы жили в гостинице, к нам приехала однажды Натали Барни[185], пообедать, и привезла с собой нескольких подруг, и в том числе герцогиню де Клермон-Тоннер. Они с Гертрудой Стайн были друг от друга в полном восторге и это их знакомство привело к множеству весьма приятных последствий, но об этом позже.

Но вернемся к художникам. Вскоре после того как либретто было дописано и незадолго до отъезда из Парижа мы попали на выставку картин в галерее Бонжан. Там мы познакомились с одним из русских братьев, с Женей Берманом, и Гертруда Стайн сочла что его картины не лишены интереса. Она отправилась с ним вместе к нему в студию и посмотрела все что он когда-либо написал. Ей показалось что чистая идея видна здесь значительно более четко чем у двух других художников которые уж точно никак не создали нового направления в живописи, могло так статься что идея принадлежала именно ему. Вот она его и спросила, рассказав ему прежде историю своих мытарств как она ее вообще тогда рассказывала всякому кто готов был слушать, не он ли был автор идеи. Он ответил с понимающей такой про себя улыбкой что с его точки зрения именно так все и было. Она никак не была уверена что он не прав. Он приехал к нам в гости в Билиньян и мало-помалу она пришла к выводу что хоть он и был очень сильный художник он был слишком слабый художник чтобы стать творцом идеи. И поиск начался с начала.

И опять-таки перед самым отъездом из Парижа в той же самой картинной галерее ей попалась на глаза картина и на ней поэт у водопада. Кто ее написал, спросила она. Один молодой англичанин, Фрэнсис Роуз, был ответ. Ах да меня он не интересует. А я и говорю сколько же она стоила эта картина. Сущие пустяки. Гертруда Стайн часто повторяет что картина стоит либо триста франков либо триста тысяч франков. Эту она купила за триста франков и мы уехали на лето на юг.

Жорж Гюне решил стать издателем и встал во главе Editions de la Montagne. По сути дела издательство организовал Жорж Маратъе, наш и вообще всеобщий друг, но тот решил уехать в Америку и сделаться американцем и дело унаследовал Гюне. Первая книжка которая там вышла это шестьдесят страниц Становления американцев во французском переводе. Гертруда Стайн и Жорж Гюне делали этот перевод вдвоем и ей это было очень и очень в радость. Затем последовал томик Десять портретов написанных Гертрудой Стайн а иллюстрирован он был портретами причем себя художники нарисовали сами, и других тоже нарисовали, Вирджила Томсона рисовал Берар и рисованный автопортрет Берара, и автопортрет Челищева, и автопортрет Пикассо и портрет Гийома Аполлинера и портрет Эрика Сати оба работы Пикассо,

и портрет Кристианса Тонни молодого голландца тоже автопортрет и портрет Бернара Фая работы Тонни. Книги были приняты на ура и всем было очень приятно.

И опять все разъехались.

Зимой Гертруда Стайн заводит своего белого пуделя по имени Бэскет к ветеринару чтобы его там искупали а потом она обычно шла в ту картинную галерею где купила романтическую картину молодого англичанина и там ждала пока Бэскет сох. Всякий раз возвращаясь домой она приносила очередную картину этого англичанина. Она на этот счет особенно не распространялась но картин становилось все больше. Отдельные знакомые стали рассказывать ей об этом молодом человеке и предлагали познакомить. Гертруда Стайн отказывалась. Она говорила что хватит с нее знакомств с молодыми художниками, ей теперь вполне довольно знакомства с молодой живописью.

0

13

Тем временем Жорж Поне написал стихотворение под названием Enfance[186]. Гертруда Стайн предложила перевести стихотворение на английский но вместо этого сама написала

стихотворение об этом стихотворении. Поначалу Жорж Гюне очень этому обрадовался а потом совсем перестал этому радоваться и даже с точностью до наоборот. Тогда Гертруда Стайн озаглавила это стихотворение Прежде чем пожар погас порыва погас порыв. Все сочли своим долгом принять участие в ссоре. Группа распалась. Гертруда Стайн поначалу очень расстроилась а потом утешилась пересказав всю эту историю в рассказе под названием Слева Направо который вышел в лондонском Харперс базар.

Вскоре после этого Гертруда Стайн зашла как-то раз к консьержу и попросила развесить картины Фрэнсиса Роуза, к этому времени их накопилось больше тридцати. И пока их развешивали Гертруда Стайн все время ходила очень расстроенная. Я спросила ее зачем тогда она их вешает если так расстраиваться по этому поводу. Она сказала, ничего не поделаешь, она с ними уже сроднилась но когда вся комната вдруг становится совсем другой потому что тридцать с лишним картин это конечно сплошное расстройство. На том до поры до времени дело и закончилось.

Но вернемся к тем временам когда только-только напечатали Становление американцев. Как раз тогда в Атенеуме[187] вышла рецензия на книгу Гертруды Стайн География и пьесы за подписью Эдит Ситуэлл. Рецензия была длинная и немного свысока но мне она понравилась. Гертруда Стайн ее будто бы даже и не заметила. Год спустя в лондонском Вог напечатали статью подписанную опять же Эдит Ситуэлл и там Эдит Ситуэлл сказала что после того как год назад она дала статью в Атенеум она весь год ничего другого не читала кроме как. Географию и пьесы и что она хочет теперь сказать какая это оказалась книга поразительно прекрасная и важная.

Однажды у Элмера Хардена мы познакомились с мисс Тодд редактором лондонского Вог. Она сказала что Эдит Ситуэлл скоро будет в Париже и что она очень хотела бы встретиться с Гертрудой Стайн. Она сказала что Эдит Ситуэлл вообще очень застенчива и страшно стесняется идти к нам в гости[188]. Элмер Харден пообещал выступить в роли эскорта.

Я прекрасно помню свое первое впечатление от Эдит Ситуэлл, впечатление которое с тех пор ничуть не изменилось. Очень высокая, слегка сутулится, сдержанная и не слишком решительная походка, и просто красавица и нос самый изысканный нос который мне доводилось видеть на человеческом лице[189]. В тот раз и потом когда они разговаривали вдвоем с Гертрудой Стайн, я не уставала восхищаться тем как тонко и как глубоко она понимает поэзию. Они с Гертрудой Стайн подружились сразу. В этой дружбе как и во всякой дружбе не обходилось без сложностей но я глубоко уверена в том что по большому счету Гертруда Стайн и Эдит Ситуэлл настоящие друзья и что им эта дружба нравится.

Мы в тот раз очень тесно общались с Эдит Ситуэлл а потом она вернулась в Лондон. Осенью того же года Гертруда Стайн получила письмо от президента кембриджского

литературного общества с просьбой выступить перед ними в начале весны. Гертруду Стайн одна только мысль о чем-то подобном привела в ужас и она моментально ответила нет. Тут же пришло письмо от Эдит Ситуэлл и та сказала что все в порядке только нет нужно изменить на да. Что для самой Гертруды Стайн чрезвычайно важно чтобы это выступление состоялось и кроме того Оксфорд только и ждет ее согласия на Кембридж чтобы попросить ее о таком же выступлении в Оксфорде.

Судя по всему ничего не оставалось делать кроме как сказать да и Гертруда Стайн сказала

да.

Но сама эта перспектива ее просто убивала, мир, сказала она, бывает пострашнее войны. Даже обрывы по сравнению с этим ничто. Она была просто сама не своя. К счастью в январе наш форд начал выкидывать все фокусы на которые только был способен. Приличные гаражи не связывались тогда со старенькими фордами и Гертруда Стайн взяла себе за правило ездить в маленькую мастерскую в Монруже где она могла не выходить из машины пока с машиной

возились механики. А если бы она вдруг взяла и куда-нибудь отлучилась очень может статься ей бы потом было просто не на чем ехать домой.

Однажды холодным сумеречным вечером она отправилась туда посидеть над своим стареньким фордом и пока она вот так сидела на ступеньке другого такого же разбитого форда и смотрела как ее собственный автомобиль сперва разбирают на части а потом опять собирают воедино, она начала писать. Она провела там несколько часов а когда вернулась страшно замерзшая, но с приведенным в порядок фордом, у нее был готов полный текст Композиции как объяснения.

Итак лекция была написана но тут же возникала следующая проблема как ее читать. Каждый считал своим долгом дать ей совет. Она читала ее всем кто приходил к нам в дом а некоторые читали ее сами вслух ей в ответ. Как раз в то время в Париже оказался Причард и они с Эмили Чэдбурн давали ей советы и слушали как она читает. Причард показал ей как читать лекцию в чисто английской манере а Эмили Чэдбурн была обеими руками за чисто американскую манеру а Гертруда Стайн была вся на нервах так что у нее вообще не было ровным счетом никакой манеры. Однажды вечером мы пошли к Натали Барни. И там у нее был чрезвычайно старый и чрезвычайно достопочтенный профессор истории. Натали Барни попросила его объяснить Гертруде Стайн как нужно читать лекции.

Говорите так быстро как вы только можете и ни за что не поднимайте глаз, таков был его совет. Причард советовал говорить как можно медленней и ни за что не опускать глаз.

Короче говоря я заказала для Гертруды Стайн новое платье и новую шляпу и в самом начале весны мы отправились в Лондон.

Дело было весной двадцать шестого года и в Англии по-прежнему были строгости насчет паспортов. У нас с паспортами все было в порядке но Гертруда Стайн терпеть не может отвечать на вопросы всяких чиновников, она всегда начинает нервничать а ввиду предстоящей лекции настроение у нее и без того было не самое безоблачное.

По сей причине я взяла оба паспорта и спустилась вниз пообщаться с чиновниками.

Так, сказал один из них, а где же мисс Гертруда Стайн? На борту, ответила я, ей не хочется спускаться. Ей не хочется спускаться, повторил он, н-да тут она права, ей не хочется спускаться, и он расписался везде где нужно. Ну а потом мы приехали в Лондон. Эдит Ситуэлл устроила нам вечеринку а потом то же самое сделал ее брат Осберт[190]. Осберт стал для Гертруды Стайн главным ее утешением. Он настолько глубоко и полно понимал все возможные поводы по которым человек может нервничать что как только он пришел к ней в гостиницу сел с нею рядом и принялся описывать все возможные муки выхода на сцену которые в равной степени страшны и ему и ей и она совершенно успокоилась. Ей всегда очень нравился Осберт. Она часто повторяла что он вроде королевского дядьки. Он был всегда такой милый заботливый безответственный суетливый и совершенно невозмутимый каким и должен быть дядька всякого порядочного английского короля.

Наконец во второй половине дня мы приехали в Кембридж, нас угостили чаем а потом был ужин с президентом литературного общества и с несколькими его друзьями. Все было очень мило а после ужина мы все прошли в зал. Аудитория была смешанная, и мужчины и женщины. Вскоре Гертруда Стайн почувствовала себя совершенно свободно, лекция прошла на ура, мужчины задали потом целую кучу вопросов и вообще были все просто в восторге. Женщины сидели молча. Гертруда Стайн терялась в догадках насчет так положено или им просто не хотелось открывать рта.

На следующий день мы поехали в Оксфорд. Там был обед у молодого Эктона а потом опять лекция. Гертруда Стайн уже успела несколько освоиться в роли лектора и на сей раз искренне получала удовольствие от того что делает. Как она заметила впоследствии, такое было чувство

будто она примадонна.

Зал был полон, люди стояли сзади в проходах, и дискуссия, после лекции, затянулась на целый час и никто не ушел. И так это было здорово. Вопросы задавали самые разные, чаще всего спрашивали почему Гертруда Стайн считает что она права в том что пишет именно так как пишет. Она ответила что вопрос не в том кто считает и как считает ведь в конце концов она пишет именно так а не иначе уже лет двадцать и вот теперь им всем почему-то захотелось прийти послушать что она скажет. Это конечно не значит что она их в чем-то убедила, само по себе это ничего не доказывает, но с другой стороны факт остается фактом. Публика рассмеялась. Потом вскочил какой-то человек, как оказалось впоследствии декан, и сказал что в Семью семь святых его чрезвычайно заинтересовало предложение о кольце вокруг луны, кольце которое следует за луной. Он готов признать что это предложение одно из самых безупречнейшим образом сбалансированных предложений из всех прочитанных им за всю его жизнь, но все-таки что это за кольцо и почему оно следует за луной. Гертруда Стайн сказала, когда вы смотрите на луну и вокруг луны кольцо и луна при этом движется разве это не означает что кольцо следует за луной.

Возможно, ответил он, именно так это и представляется нашему глазу. Ну что ж, а откуда в таком случае вам знать, сказала она, что в действительности это не так; и он сел. Тут рядом с ним другой человек, тоже декан, вскочил и задал еще какой-то вопрос. И так было несколько раз кряду, эти двое вскакивали по очереди, то один то другой. Потом опять вскочил первый и сказал, вы утверждаете что поскольку все вокруг одно и то же различиям на свете нет числа, что вы имеете в виду. Ну вот смотрите, сказала она, вас двое, вы то и дело вскакиваете и по очереди задаете вопросы, и делаете стало быть одно и то же но при этом вы же сами понимаете различиям меж вами нет числа. Touchez[191], сказал он и встреча на этом закончилась. Один человек был настолько взволнован что сказал мне когда мы все потянулись к выходу что эта лекция была для него величайшим в жизни переживанием с тех пор как он прочел кантовскую Критику чистого разума.
Эдит Ситуэлл, Осберт и Сэчеверелл[192] все были там и все трое были просто очарованы. Они были очарованы самой по себе лекцией и очарованы той легкостью с которой Гертруда

Стайн разделалась со здешними записными спорщиками. Эдит Ситуэлл сказала что Сэч хихикал по этому поводу до самого дома.

На следующий день мы вернулись в Париж Ситуэллам хотелось чтобы мы остались подольше и дали интервью и продолжали в том же духе но Гертруда Стайн сочла что хватит с нее переживаний и публичного успеха. Хотя не то чтобы, как она обычно оговаривается, на ее долю хоть когда-нибудь выпал слишком шумный успех. В конце концов, продолжает она, художнику не нужна критика, ему нужно чтоб его ценили. Если ему нужна критика он не художник.

Несколько месяцев спустя Леонард Вулф[193] опубликовал Композицию как объяснение в хогартовской серии эссе. Кроме того ее напечатали в Дайл.

Милдред Олдрич была страшно рада что у Гертруды Стайн все так удачно сложилось в Англии. Она была истинная дочь Новой Англии и для нее признание в Оксфорде и Кембридже значило даже больше чем признание в Атлантик манат. Мы съездили к ней как только вернулись во Францию и ей прошлось еще раз прослушать всю лекцию от начала до конца и еще все подробности того как это было.

(Далее следует перевод с английского, выполненный составителями) У Милдред Олдрич стало совсем туго с деньгами. Ей ни с того ни с сего перестали выплачивать ежегодное содержание а мы довольно долго ничего об этом не знали.

Однажды Доусон Джонсон, библиотекарь из Американской библиотеки, сказал Гертруде Стайн, что мисс Олдрич написала ему и попросила приехать и забрать все ее книги, потому что

она собирается вскоре съезжать с квартиры. Мы тут же отправились к ней и Милдред рассказала нам что ей перестали выплачивать ежегодное содержание. Дело вроде было в том, что какая-то старуха окончательно впала в старческий маразм и отдала распоряжение своему юристу прекратить выплату пособий которые она много лет тому назад сама же и назначила самым разным людям. Гертруда Стайн сказала Милдред чтобы та не беспокоилась. Кейт Басе обратилась в фонд Карнеги[194] и те прислали пятьсот долларов, Уильям Кук выдал Гертруде Стайн банковский чек на непредвиденные расходы, потом объявился еще один весьма щедрый друг Милдред из Провиденс штат Род Айленд плюс еще Атлантик мансли тоже учредил фонд в ее поддержку. И вскоре у Милдред Олдрич с деньгами стало все в порядке. Она сказала Гертруде Стайн да как печально что ты не дала мне красиво уйти в богадельню а я бы ушла очень красиво, ты же предпочла превратить в богадельню мой дом, в богадельню для одного-единственного человека и этот человек я.

Гертруда Стайн утешила ее как могла и сказала что никто не мешает ей быть столь же элегантной в своем одиночестве. В конце концов, Гертруда Стайн сказала ей Милдред, никто не может сказать что ты не жила хорошо на свои деньги. Последние годы Милдред Алдрич были спокойными.

Уильям Кук после войны был в России в Тифлисе в течение трех лет в связи с распределением там Красного Креста. Однажды вечером он и Гертруда Стайн вышли чтобы проведать Милдред, это было во время ее последней болезни и возвращались домой туманным вечером. У Кука была маленькая открытая машина тем не менее с мощным прожектором, достаточно сильными для тумана. Сразу же за ними следовала другая мощная машина которая держалась на одной дистанции с ними, когда Кук ехал быстрее, они ехали быстрее, когда он замедлял ход, они тоже замедлялись. Гертруда Стайн сказала, это удача для них что у тебя такой яркий прожектор, их фонари слабые и они они извлекают пользу из ваших. Да, сказал Кук, весьма любопытно, я говорил это себе, но знаешь после трех лет в Советской России и Чека даже я, американец, стал чувствовать себя немного странно, и я должен сказать себе об этом, чтобы быть уверенным что автомобиль позади нас не машина тайной полиции. Я сказала что Рене Кревель приходил в дом. Из всех молодых людей которые приходили в дом я думаю Рене мне нравился больше всех. У него был французский шарм, который является наиболее чарующим даже более чарующим чем американский шарм, чарующим каким он может быть. Марсель Дюшан и Рене Кревель возможно наиболее полные примеры этого французского шарма. Мы очень любили Рене. Он был молодым и жестоким и больным и революционным и сладким и нежным. Гертруда Стайн и Рене очень любили друг друга, он писал свои самые восхитительные письма на английском, и она много его ругала.Он был тем человеком, который, в ранние дни, первым сказал нам о Бернарде Фей. Он сказал он был молодым профессором в университете Клермон-Ферран и он хотел взять нас в свой дом. Однажды после обеда он взял нас туда. Бернард Фей был не совсем тем кого Гертруда Стайн ожидала увидеть и он и она в частности не хотели сказать друг другу ничего особенного. Насколько я помню в течение той зимы мы устраивали грандиозное количество вечеринок. Мы устроили чайную вечеринку для Ситвеллов. Карл Ван Вехтен прислал нам определенное количество негров среди которых были негры нашего соседа мистера Регана который взял Джозефину Бейкер в Париж. Карл послал нам Пола Робсона. Пол Робсон заинтересовал Гертруду Стайн. Он знал американские ценности и американскую жизнь как мог знать ее только он один но ничто из этого не могло знать их. И все же как только любой другой человек входил в комнату он обязательно становился негром. Гертруде Стайн не нравилось слушать как он поет духовные песнопения. Они не принадлежат вам больше чем что-либо еще, так зачем их требовать, сказала она. Он не ответил. Однажды южанка, весьма очаровательная южанка, была там, и она сказала ему, где вы родились, и он

ответил, в Нью Джерси и она сказала, не на юге, какая жалось и он сказал, не для меня. (Конец перевода)

Гертруда Стайн пришла к выводу что негры страдают не от угнетения, они страдают от чувства заброшенности. Она всегда считала что африканец и примитив суть предметы очень разные, африканец человек очень древней но очень узко сфокусированной культуры и таковым он остается до сих пор. Поэтому ничего с ним и не происходит и не может произойти.
Впервые с тех давних времен когда он красовался в пикейных блузах приехал лично Карл Ван Вехтен. Все эти годы ни дружба ни переписка между ним и Гертрудой Стайн не прерывалась. А вот теперь когда он и вправду должен был вот-вот приехать Гертруда Стайн начала отчего-то беспокоиться. Он приехал и они стали даже еще лучшими друзьями чем были прежде. Гертруда Стайн рассказала ему о том как она беспокоилась, а я ни капли, ответил ей Карл.

Среди прочих молодых людей которые наводнили в ту пору наш дом был Брэвиг Имбс. Брэвиг нам нравился, хотя Гертруда Стайн и сказала про него как-то раз, что его единственная цель - понравиться лично вам. Именно он привел к нам в дом Эллиота Пола а с Эллиотом Полом пришел транзишн.

Брэвиг Имбс нам нравился но Эллиот Пол нравился даже еще того сильней. Эллиот Пол был из Новой Англии но по сути он был сарацин, таких сарацинов видишь иногда во французских деревнях где еще сохранилась порода ближних и присных какого-нибудь крестоносца. Вот таким был и Эллиот Пол. В нем была какая-то не то чтобы таинственность но эфемерность, он появился мало-помалу по сути дела словно бы из ниоткуда и затем так же медленно исчез, и появились Эжен Жола и Мария Жола. Эти как появились, такими и остались надолго.

Эллиот Пол работал тогда на парижскую Чикаго трибьюн и писал серию статей посвященных творчеству Гертруды Стайн, это был первый рассчитанный на широкую публику анализ ее книг. Одновременно он делал писателей из молодых журналистов и корректоров. Именно он дал Брэвигу Имбсу направляющую для его первой книги, Жена профессора, остановив того посередине фразы и сказав, стоп, вот с этого и начнешь. То же самое он делал и для прочих. Он играл на аккордеоне как никакой другой не француз играть не может и они вдвоем с Брэвигом Имбсом тот играл на скрипке разучили и играли для Гертруды Стайн ее любимую песенку, Тропа одинокой сосны, Зовут меня Джун не пройдет и двух лун.
Эта песенка Тропа одинокой сосны неизменно трогала душу Гертруды Стайн. У Милдред Олдрич была такая пластинка среди прочих ее пластинок и когда мы приезжали к ней в Юири и оставались до вечера, Гертруда Стайн всякий раз непременно ставила на фонограф Тропу одинокой сосны и крутила ее снова и снова. Песенка ей нравилась сама по себе а во время войны ее приводила в восторг та магическая власть которую Тропа одинокой сосны уже в качестве книги имела над нашей пехотой. Сколько раз какой-нибудь раненый пехотинец в госпитале проникшись к Гертруде Стайн самым искренним чувством, говорил ей, знаете, я однажды читал книгу, это великая книга, называется Тропа одинокой сосны, вы читали. Наконец в нимском полку достали откуда-то экземпляр этого нетленного литературного памятника и с тех пор он лежал у изголовья каждого больного солдата. Не то чтобы они читали книгу взахлеб, насколько ей удалось выяснить порой дело не шло дальше первого абзаца, и это за несколько дней, но стоило им заговорить о ней и у них начинал срываться голос а если они начинали держать Гертруду Стайн уж совсем за свою и за близкого человека то предлагали дать ей почитать эту захватанную и затертую до дыр книжку.
Она читает все подряд и конечно же она прочла и это и была сильно озадачена. Там практически не было никакого сюжета и никаких приключений, ничего захватывающего, и она

была даже очень неплохо написана и в основном состояла из описаний горного пейзажа. Много позже ей попались в руки воспоминания одной южанки которая написала о том что во время войны в армии южан те солдаты что были с гор записывались в очередь чтобы почитать Les Miserables[195] Виктора Гюго, что не менее удивительно поскольку опять же там не слишком увлекательный сюжет и огромное количество описаний. Но тем не менее Гертруда Стайн готова признать что песня Тропа одинокой сосны ей нравится точно таким же образом как и самой распоследней пехоте нравится книга а Эллиот Пол играл ей эту песенку на аккордеоне.

Однажды Эллиот Пол вбежал весь как будто на иголках, он судя по всему вообще был человек неспокойный но обычно этого никак не выказывал и не высказывал. Он сказал что хочет спросить у Гертруды Стайн совета. Ему предложили издавать в Париже журнал и он сомневается справится он с этим или нет. Гертруда Стайн естественно была только за. В конце концов, сказала она, кто-то должен нас печатать. Пишешь для себя и для прочих если нет отчаянных издателей как докричаться до этих самых прочих.

Но Эллиот Пол очень ей нравился и она не хотела чтобы он уж слишком сильно рисковал. Никакого риска, сказал Эллиот Пол, деньги есть и денег хватит на несколько лет.
Ну что ж, сказала Гертруда Стайн, в одном сомневаться не приходится лучшего редактора чем вы просто и представить себе невозможно. Вы не эгоисты к тому же ум и чувства у вас заодно.

Появился транзишн[196] и понятное дело он для всех очень много значил. Элиот Пол очень тщательно отбирал то что собирался печатать в транзишн. Он говорил что опасается как бы журнал не сделался чересчур популярным. Если не дай бог число подписчиков перевалит за две тысячи, я тут же уйду в отставку, так он говорил.

Для первого номера транзишн он отобрал Разъяснение, написанную в Сен-Реми первую попытку Гертруды Стайн объяснить принципы собственного творчества. Потом была Как была у тетки телка история любви. Ему всегда очень нравилась эта история. Еще он отобрал Отойдя на милю, описание любимых картин Гертруды Стайн а потом еще новелла о дезертире Если он так думает, для транзишн. У него было очень четкое представление о том как нужно открывать публике глаза на творчество тех писателей которые нравились ему самому и как я уже сказала он отбирал то что собирался печатать очень тщательно. Он очень интересовался Пикассо а потом его в не меньшей степени заинтересовал Хуан Грис и после его смерти он напечатал перевод защиты живописи Хуана Гриса который уже успел выйти по-французски в Трансатлантик ревью, и еще он напечатал скорбный плач Гертруды Стайн, Жизнь и смерть Хуана Гриса и ее же текст Один испанец.
Эллиот Пол понемногу весь вышел и появились Эжен и Мария Жола.

Транзишн стал толще. По просьбе Гертруды Стайн транзишн еще раз напечатал Нежные кнопки, напечатал библиографию всех ее сочинений до самого нынешнего дня а потом напечатал еще и оперу, Четверо святых. За все эти публикации Гертруда Стайн была им очень благодарна. В последних номерах транзишн никаких ее текстов не было.

Транзишн умер.

Из всех этих маленьких журналов которые как любит говорить Гертруда Стайн причем это цитата, умерли за то чтобы стих стал свободным, вероятно самым молодым и самым свежим был Блюз. Его издатель Чарлз Хенри Форд недавно приехал в Париж и он такой же молодой и свежий как всегда и еще он честный что тоже хорошо. Гертруда Стайн считает что только у него да у Роберта Коутса из всех молодых есть настоящее личное чувство слова.
Все это время на рю де Флёрюс время от времени появлялся кто-нибудь то из Оксфорда то из Кембриджа. Кто-то из этих людей привел Бруера, из фирмы Пейсон и Кларк Бруер интересовался творчеством Гертруды Стайн и хотя он ничего не обещал они оговорили такую

возможность что его фирма издаст что-нибудь из ее текстов. Она только что написала короткий роман который назывался Роман, и как раз работала над еще одним коротеньким романом который назывался Люси Черч с любовью и который как она говорит есть роман о романтической красоте и о природе и выглядеть он должен как гравюра. Она по совету Бруера написала своего рода рекламную аннотацию к этой книге и он телеграфировал что он будет только за. Но начать он хотел с подборки коротеньких вещей и ей показалось что в этом случае лучше всего будет собрать все те короткие тексты которые она написала об Америке и озаглавить их Полезные знания. Так они и сделали.

В Париже уйма торговцев картинами которым нравится рисковать, но американского издателя который был бы готов рискнуть не найдешь ни единого. В Париже есть торговцы картинами вроде Дюран-Рюэля который дважды разорился вкладывая деньги в импрессионистов, а Воллар в Сезанна, а Саго в Пикассо а Канвайлер во всех без исключения кубистов. Они зарабатывают деньги как умеют и скупают живопись на которую в данный момент нет спроса и занимаются этим до тех пор покуда сами не создадут нужную публику. Они авантюристы и пускаются в очередную авантюру потому что это им нравится. Есть конечно и другие которые не сумели сделать правильный выбор и окончательно на этом прогорели. Среди склонных к авантюрам парижских торговцев картинами авантюрой никого не удивишь. Должно быть у издателей есть какие-то свои причины чтобы этого не делать. Джон Лейн был единственный издатель на которого это правило не распространялось. Может статься он умер не очень богатым человеком но жизнь он прожил яркую, и умер все-таки человеком отнюдь не бедным.

Мы надеялись что Бруер окажется из этой лейновской породы издателей. Он издал Полезные знания, результат вышел несколько отличный от того на что он рассчитывал и вместо того чтобы стоять на своем и мало-помалу воспитывать на творчестве Гертруды Стайн соответствующую публику он стал тянуть резину а потом и вовсе сказал нет.

Наверное это было неизбежно. По крайней мере всегда оно так было и ничего с тех пор не изменилось.

Тогда я сама начала подумывать о том чтоб заняться изданием книг Гертруды Стайн. Я попросила ее придумать название для моего издательства она рассмеялась и сказала, назови его Просто издательство. Вот так оно теперь и называется Плейн эдишн, Просто издательство.

Все что я знала о своей будущей работе так это что книгу нужно сперва напечатать а потом

ее распространять, то есть пустить в продажу.
Я стала со всеми на свете советоваться как делать эти две вещи.

Поначалу я думала с кем-нибудь скооперироваться но вскоре эта мысль мне разонравилась и я решила что буду все делать сама.

Гертруде Стайн хотелось чтобы первая книга Люси Черч с любовью выглядела как учебник и чтобы обложка была голубая. Я отдала книгу в набор и надо было решить проблему распространения. На этот счет советов мне надавали уйму. Некоторые советы оказались хорошими а некоторые плохими. Уильям Эй Брэдли, лучший друг и наперсник всех парижских писателей, сказал мне чтоб я подписалась на Паблишере уикли. Совет оказался очень мудрым. Я много нового узнала об издательском деле, но главная трудность состояла в том чтобы добраться до книготорговцев. Ральф Черч, философ и мой большой друг, сказал, во-первых держись книготорговцев, а во-вторых держись их же.

Совет что надо но как к ним подобраться. В самый напряженный момент одна подруга любезно обещала мне переписать у одного издателя список его прежних заказчиков. Она переправила мне список и я начала рассылать проспекты. Проспекты мне поначалу нравились но потом я сделала вывод что они не совсем такие как нужно. Как бы то ни было я стала

получать из Америки заказы и с платежами особых проблем тоже не было и у меня расправились крылья.

В Париже с распространением было разом и проще и куда труднее. Проще простого было договориться чтобы книгу выставили в витрине магазина торгующего английской литературой. Это событие кстати привело Гертруду Стайн в детский совершенно восторг на грани экстаза. Ей никогда раньше не доводилось видеть собственной книги в витрине магазина, если не считать французского перевода Десяти портретов, и она теперь гуляла по Парижу с одной-единственной целью полюбоваться на выставленные в витринах экземпляры Люси Черч с любовью а потом приходила домой и мне об этом рассказывала.

Эти книги тоже начали расходиться а потом поскольку шесть месяцев в году я жила не в Париже я передоверила парижскую часть работы французскому агенту. Поначалу дела у него шли очень даже ничего но потом совсем перестали идти. Но ничего на ошибках учатся.
Я решила что следующей моей книгой станет Как писать и поскольку оформлением Люси Черч с любовью я осталась не совсем довольна, хотя она и в самом деле выглядела совсем как учебник, я решила что следующую книгу буду печатать в Дижоне и сделаю ее под эльзевир[197]. И опять была проблема с переплетом.

Продавать Как писать я начала было так же как первую книгу, но вскоре начала понимать что мой список книготорговцев устарел. Еще мне сказали что книготорговцам надо постоянно писать письма. С этим мне помогла Элен дю Пуа. Мне сказали что нужны выдержки из рецензий. Элен дю Пуа и здесь пришла на помощь. И что нужна реклама. Но реклама сама по себе встала бы мне слишком дорого; мне приходилось экономить деньги на то чтобы печатать книги, поскольку планы мои день ото дня делались все грандиозней.

С рецензиями тоже были свои трудности, на Гертруду Стайн часто ссылаются но по большей части в шутливом эдаком тоне, как говорит время от времени сама Гертруда Стайн для собственного утешения, они меня цитируют, а это значит что мои слова и мои предложения задевают их за живое хоть сами они этого и не осознают. Найти серьезные рецензии было нелегко. Многие писатели пишут ей восторженные письма но даже те из них которые могут себе это позволить предпочитают не высказывать своего мнения открыто в газетных и журнальных рецензиях. Гертруда Стайн любит цитировать Браунинга который встретил как-то раз на званом ужине одного весьма влиятельного в литературных кругах человека и этот человек подошел к Браунингу и стал весьма велеречиво и в превосходных степенях рассуждать о его поэзии. Браунинг выслушал его а потом сказал, да кстати а не напечатать ли вам все то что вы сейчас сказали. Ответа естественно не последовало. В случае с Гертрудой Стайн было несколько весьма достойных исключений, Шервуд Андерсон, Эдит Ситуэлл, Бернар Фай и Луис Бромфилд.

Еще я напечатала сто экземпляров, печатали в Шартре и вышло очень красиво, этого стихотворения Гертруды Стайн Прежде чем погас пожар порыва погас порыв. Эти сто экземпляров разошлись очень быстро.

Больше всего меня радовала работа над Как писать но как всегда встал вопрос переплета. Во Франции практически невозможно заказать приличный твердый переплет, французские издатели предпочитают бумажный. А меня это очень даже беспокоило.

Однажды мы пошли на званый вечер к Жоржу Пупэ, нежному другу литераторов. Там я познакомилась с Морисом Дарантье. Это он в свое время издал Становление американцев и с полным на то основанием гордился этим и книгой и тем как она получилась. Теперь он уехал из Дижона и начал издавать книги в каком-то парижском предместье на ручном станке и книги у него получались на удивление красивые. Он добрый человек и конечно же я поделилась с ним своими несчастьями. Послушайте, сказал он, у меня есть мысль. Но я его перебила, да нет я не хочу чтоб книги вышли дорогие. В конце концов основной читатель Гертруды Стайн это

писатели, студенты университетов, библиотекари и вообще молодежь и у них у всех вечная проблема с деньгами. Гертруде Стайн нужны читатели а не коллекционеры. Ее книги и без того слишком часто и вопреки ее желанию становились книгами для коллекционеров. Они платят бешеные деньги за Нежные кнопки и за Портрет Мейбл Додж и это ей совсем не нравится, ей хочется чтобы ее книги читали а не ставили на полку. Да-да конечно, сказал он, я понимаю. Я совсем не то имел в виду. Мы наберем вашу книгу на монотипе это сравнительно дешевле, я позабочусь чтоб не слишком дорого, а потом я вручную сделаю оттиски на хорошей но не слишком дорогой бумаге, и печать выйдет очень красивая а вместо твердого переплета будет плотный картон вроде того в котором я выпустил Становление американцев, такой же самый картон, а еще я сделаю такие маленькие коробочки на каждую книгу так чтобы она входила в коробку как будто в ней родилась, такие знаете очень красивые коробочки и все дела. И продавать их можно будет по вполне разумной цене. Вот увидите, так он сказал.

Планы у меня росли день ото дня и теперь мне хотелось выпустить трехтомник, и первая книга будет Оперы и пьесы, а за ней Матисс, Пикассо и Гертруда Стайн и Две короткие повести, а следом Два больших стихотворения и множество маленьких.

Морис Дарантье держит свое слово наилучшим образом. Он уже напечатал Оперы и пьесы и книга вышла очень красивая и по разумной цене а теперь он печатает второй том Матисс, Пикассо и Гертруда Стайн и Две короткие повести. И еще у меня теперь совсем свежий список книготорговцев и я опять на высоте.

Как я уже сказала по возвращении из Англии после всех этих лекций мы стали устраивать вечеринку за вечеринкой, и поводов было великое множество, приехали все Ситуэллы в полном составе, приехал Карл Ван Вехтен, и опять же приехал Шервуд Андерсон. И кроме того других поводов тоже хватало.

Именно тогда Гертруда Стайн во второй раз познакомилась с Бернаром Фаем и на сей раз у них нашлось о чем поговорить. Гертруде Стайн пришлось по вкусу какой он умный и общаться с ним было приятно и полезно. Мало-помалу они сделались друзьями.

Помню как-то раз я зашла в комнату и услышала как Бернар Фай сказал что за свою жизнь он встретил только три воистину перворазрядных дарования Пикассо, Гертруду Стайн и Андре Жида а Гертруда Стайн эдак наивно задала ему вопрос, это понятно только при чем тут Жид. Год или около того спустя он вспомнил об этом разговоре и сказал ей, знаете боюсь вы были правы.

Зимой в Париж приехал Шервуд и он был просто прелесть. Жизнь была ему в радость а потому и нам с ним было хорошо. Из него старались сделать салонного льва но должна вам сказать этот лев гулял исключительно сам по себе. Помню как его однажды пригласили в Пен-клуб. Поручителями должны были выступить Натали Барни и еще какой-то длиннобородый француз. Он хотел чтобы Гертруда Стайн тоже при сем присутствовала. Она сказала что она его конечно очень любит но не до такой же степени чтобы идти в Пен-клуб. Потом пришла ее уговаривать Натали Барни. Гертруда Стайн, которую застали врасплох вне дома когда она прогуливалась с собачкой, сказалась больной. На следующий день пришел Шервуд. Как оно было, спросила Гертруда Стайн. Да так, сказал он, это же не в мою честь был прием, это был прием в честь большой такой дамы, ну знаете как если товарный поезд с рельсов сойдет.
Мы поставили в студии электрорадиаторы, мы как говорила наша финская служанка начали идти в ногу со временем. Ей иногда бывает трудно понять отчего это мы такие несовременные. Гертруда Стайн говорит что если голова у тебя так устроена что ты на голову выше современности так ты само собой начинаешь придерживаться старомодного и размеренного образа жизни. А Пикассо добавляет, как вы думаете обрадовался бы

Микеланджело если бы ему подарили какую-нибудь ренессансную мебель, нет ему подавай античную монету.

Мы поставили электрорадиаторы и приехал Шервуд и мы устроили ему рождественскую вечеринку. От радиаторов пахло и было ужасно жарко но все остались довольны потому что вечер удался на славу. Шервуд как всегда выглядел красавцем и надел свой чуть ли не самый новый шейный платок. Шервуд Андерсон вообще очень стильно одевается и его сын Джон весь в него. Джон и его сестра пришли с отцом вместе. Покуда Шервуд был в Париже сын Джон был неловкий застенчивый мальчик. На следующий же день после отъезда Шервуда Джон пришел к нам, непринужденно уселся на боковушку дивана и от него было просто глаз не отвесть и он это прекрасно понимал. С внешней точки зрения ничего в нем не изменилось но изменился он сам и он прекрасно это понимал.

Именно в тот приезд Шервуда они с Гертрудой Стайн вдоволь наговорились о Хемингуэе. И остались ужасно довольны друг другом. Они выяснили что для них обоих Грант[198] был и остается величайшим из всех героев Америки. До Линкольна им обоим в общем-то дела не было. Им всегда нравился и до сих пор нравится Грант. Они даже подумывали вместе засесть за биографию Гранта. Гертруде Стайн нравится думать об этом как о возможной перспективе.

Мы в те времена устраивали вечеринку за вечеринкой и частой гостьей на них была герцогиня де Клермон-Тоннер.

Они с Гертрудой Стайн очень друг другу понравились. Они были совершенно разные и по жизненному опыту и по интересам но понимали друг друга буквально с полуслова. И к тому же они были единственные женщины в своем кругу кто до сих пор носил длинные волосы. Гертруда Стайн всегда забирала волосы на самый верх, фасон старомодный но она никогда ему не изменяла.

Как-то раз мадам де Клермон-Тоннер пришла на одну из наших вечеринок под самый конец, почти все уже успели разойтись, и пришла стриженная. Как вам это нравится, спросила мадам де Клермон-Тоннер. Нравится, ответила Гертруда Стайн. Ну что ж, сказала мадам де Клермон-Тоннер, если вам нравится и моей дочери тоже нравится а ей нравится тогда я спокойна. В ту же ночь Гертруда Стайн сказала мне, знаешь наверное и мне придется тоже. Давай стриги, сказала она и я стала стричь.

На следующий вечер я опять ее стригла, и весь день тоже понемножку стригла и к тому времени как пришел Шервуд Андерсон у нее оставалась только аккуратная такая маленькая шапочка волос. Ну как вам это нравится, спросила я довольно робко. А мне нравится, сказал он, она теперь похожа на монаха.

Как я уже сказала, Пикассо, когда в первый раз ее такой увидел, сначала очень рассердился и сказал, а как же мой портрет, но тут же добавил, в конце концов там уже все это есть.

Теперь у нас был свой собственный загородный дом, тот самый на который мы любовались с другой стороны долины, а прямо перед отъездом появился еще и белый пудель, Бэскет. Он был маленьким таким щенком и мы нашли его на выставке собак совсем неподалеку от нас и у него были голубые глаза, розовый нос, белая шерстка и он запрыгнул Гертруде Стайн прямо на руки. С новым щенком и на новом форде мы отправились в наш новый дом и остались чрезвычайно довольны и тем и другим и третьим. Бэскет хоть он давно уже большой и довольно увесистый пудель, все так же норовит забраться к Гертруде Стайн на колени и остаться там навсегда. Она говорит что поняла разницу между предложениями и абзацами слушая как он лакает воду, в том смысле что абзац зависит от эмоций а предложение нет.

Приехал Бернар Фай и остался с нами на все лето. Они с Гертрудой Стайн взяли привычку сидеть и говорить в саду обо всем на свете, о жизни, об Америке, о самих себе и о дружбе. Именно тогда и сложилась окончательно их дружба таких постоянных на всю жизнь друзей у Гертруды Стайн всего четверо. Он даже готов был терпеть Бэскета ради Гертруды Стайн. Позже Пикабиа подарил нам крошечного мексиканского песика, и мы назвали его Байрон. Байрон

Бернару Фаю нравится просто так сам по себе. Гертруда Стайн дразнит его и говорит понятное дело ему не может не нравиться Байрон Байрон у нас американец а ей самой больше нравится Бэскет потому что Бэскет француз.
Билиньян напомнил мне еще об одном старом знакомом с которым мы там познакомились заново. Однажды Гертруда Стайн ходила гулять на берег реки и вернулась с визитной карточкой в кармане и сказала, завтра идем обедать к Бромфилдам. Сто лет назад во времена Хемингуэя Гертруда Стайн уже знакомилась с Бромфилдом и с его женой да и потом они время от времени этак вскользь пересекались, и еще мы вскользь пересекались с Бромфилдовой сестрой а теперь нате вдруг обедаем у Бромфилдов. С какой это стати, спросила я, а с такой сказала Гертруда Стайн и вся просияла, он все на свете знает о садах.
Мы отобедали с Бромфилдами и он на самом деле все на свете знает о садах и все на свете о цветах и все на свете о всяких разных почвах. Они с Гертрудой Стайн сперва понравились друг другу как садовники, потом понравились друг другу как американцы, а потом понравились друг другу как писатели. Гертруда Стайн говорит о нем что он американистей Дженет Скаддер, американистей нашей пехоты, но не такой серьезный.

Однажды чета Жола привела к нам в дом Фёрмена, издателя. Он как и многие издатели до него горел желанием издавать Становление американцев да так горел что не потушишь.
Но книга же такая длинная, там тысяча страниц, сказала Гертруда Стайн. Ничего, сказал он, мы ее урежем, страниц скажем до четырехсот. Ну что ж, сказала Гертруда Стайн, а почему бы и нет. Ну тогда урежьте ее а я ее опубликую, сказал Фёрмен.

Гертруда Стайн все обдумала а потом сократила текст. Она потратила на эту работу часть лета и мы все и она и я и Брэдли одобрили результат.

Тем временем Гертруда Стайн сообщила об этом предложении Эллиоту Полу. Пока он здесь он что угодно может вам обещать, сказал Эллиот Пол, но когда он вернется обратно в Америку ребята просто не позволят ему ничего подобного сделать и все. Кто такие эти ребята я так до сих пор и не узнала но насчет не дадут Эллиот Пол оказался прав. Не дали.
Как ни старались Роберт Коутс и Брэдли так ничего и не вышло.

Тем временем репутация Гертруды Стайн среди французских писателей и читателей постепенно росла. Вышедшие в переводе отрывки Становления американцев, а потом еще Десять портретов вызывали неизменный интерес. Именно в то время Бернар Фай написал статью об ее творчестве опубликованную затем в Ревю эропеен. А еще они напечатали единственную вещь которую она сама написала по-французски маленький киносценарий о собаке по имени Бэскет.

Французы очень заинтересовались ее последними вещами и ее ранними вещами тоже. Марсель Брион опубликовал в Эшанж очень серьезную критическую статью о ней, и
сравнил ее творчество с творчеством Баха. А потом он стал писать в Нувель литерер, о каждой ее книге по мере выхода в свет. Особенно большое впечатление на него произвела книга Как писать.

Примерно в это же время Бернар Фай засел за перевод фрагмента из Меланкты повести из книги Три жизни для тома под названием Десять американских романистов, а перед текстом должна была пойти его статья из Ревю эропеен. Однажды он пришел к нам в гости и стал читать свой перевод Меланкты вслух. У нас была мадам де Клермон-Тоннер и перевод произвел на нее очень большое впечатление.

Как-то раз вскоре после этого случая она пришла к нам в гости и сказала что хочет поговорить с Гертрудой Стайн. Та вышла а она сказала, пришло время представить вас широкой публике. Что касается меня я верю в широкую публику. Гертруда Стайн тоже верит в широкую публику вот только как-то все не получалось. Ну уж нет, сказала мадам де Клермон-Тоннер,

теперь все получится как надо. Давайте все как следует обдумаем.

Она сказала что начать надо с перевода какой-нибудь большой книги, важной такой книги. Гертруда Стайн предложила Становление американцев и рассказала ей как она урезала книгу до четырехсот страниц для американского издателя. Как раз то что надо, сказала она. И ушла.

Наконец а прошло кстати не так уж много времени, с Гертрудой Стайн встретился мсье Бутло из Стока и сказал что он решил взяться за издание книги. Были некоторые трудности с тем чтобы найти переводчика, но в конце концов все устроилось. За перевод взялся Бернар Фай а помогала ему баронесса Сейер, и выйти их перевод должен этой весной, и это именно тот самый перевод по поводу которого Гертруда Стайн этим летом не удержалась и сказала, я знала что по-английски это замечательная книга, но по-французски она получилась, ну, не то чтобы еще того замечательней, но по крайней мере такая же замечательная как по-английски.

Прошлой осенью в самый день нашего приезда в Париж из Билиньяна у меня как обычно было полно всяких дел а Гертруда Стайн отправилась купить гвоздей на базар на рю де Ренн. Там она встретила Гевару, художника-чилийца, и его жену. Они живут с нами по соседству, и они сказали, приходите завтра на чай. Гертруда Стайн сказала, но мы буквально несколько часов как приехали, дайте нам вздохнуть А вы все равно приходите, сказала Мерод Гевара.
А потом добавила, у нас будет один человек с которым вам будет весьма небезынтересно встретиться. И кто же, спросила Гертруда Стайн любопытство у нее в крови Сэр Фрэнсис Роуз, сказали они. Ладно, сказала Гертруда Стайн, придем. К тому времени она уже не слишком возражала против знакомства с Фрэнсисом Роузом. Мы с ним познакомились и он само собой тут же перекочевал к нам. И был, можете себе представить, от волнения красный как рак. А что, спросил он, сказал Пикассо когда увидел мои работы. Ну когда он их в первый раз увидел, ответила Гертруда Стайн, он сказал, они по крайней мере не такие bete[199] как все прочие. А потом, спросил он. А потом он всякий раз садится в углу и вертит полотна так и эдак и всячески их разглядывает и ничего при этом не говорит.

С тех пор Фрэнсис Роуз стал у нас частым гостем однако же Гертруда Стайн так и не утратила интереса к его картинам. Этим летом он писал наш дом с той стороны долины откуда мы его в первый раз увидели и увековеченный в Люси Черч с любовью водопад.

Еще он написал ее портрет. Ему портрет нравится и мне тоже нравится а вот она не уверена нравится ей или нет, но вот только что она сказала, что наверное все-таки нравится. Этим летом мы чудно провели время, и Бернар Фай и Фрэнсис Роуз о лучших гостях нельзя и мечтать.

Был еще молодой человек который познакомился с Гертрудой Стайн потому что писал ей из Америки совершенно прелестные письма и это был Пол Фредерик Боулз[200]. Гертруда Стайн говорит что летом он просто прелесть и вполне имеет смысл а вот зимой ни прелести ни смысла как не бывало. Летом вместе с Боулзом к нам приезжал Аарон Коуп-ленд и безмерно понравился Гертруде Стайн. Боулз рассказал Гертруде Стайн и ей это очень понравилось что зимой когда в Боулзе по обыкновению не осталось ни прелести ни смысла Коупленд сказал ему с угрозой в голосе, если не будешь работать сейчас пока тебе двадцать, потом когда тебе будет тридцать ты никому не будешь нужен Вот уже не первый год самые разные люди, в том числе издатели, уговаривают Гертруду Стайн написать свою автобиографию и она им обычно отвечала, да нет вряд ли.

Она стала подначивать меня и говорить что вот если бы я написала мою автобиографию это было бы здорово Только подумай, говорила она мне, какую кучу денег ты могла бы заработать. И стала выдумывать названия для моей автобиографии Моя Жизнь С Великими, Как Я Сидела С Женами Гениев, Двадцать Пять Лет С Гертрудой Стайн.
Потом тон у нее стал серьезным и она сказала, да нет послушай я серьезно ты просто обязана написать свою автобиографию. В конце концов она взяла с меня слово что если этим

летом у меня будет время я сяду и напишу свою автобиографию.

Когда в свое время Форд Мэдокс Форд издавал Трансатлантик ревью однажды он сказал Гертруде Стайн, я неплохой писатель и неплохой издатель и неплохой бизнесмен но как же трудно если ты един в трех лицах

Я неплохая экономка и неплохой садовник и вяжу я тоже неплохо и я неплохой секретарь и неплохой издатель и очень даже неплохо лечу больных собак и как-то умудряюсь делать все это сразу но мне трудно представить чтобы ко всему этому прибавился еще и неплохой сочинитель.

Примерно шесть недель тому назад Гертруда Стайн сказала, сдается мне ты никогда не сядешь за эту автобиографию. Знаешь, что я намерена предпринять. Я хочу написать ее за тебя. Я хочу написать ее так же просто как Дефо когда-то написал автобиографию Робинзона Крузо. Так она и сделала и вот вам эта книга.

КОНЕЦ

+1


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Документалистика » Гертруда Стайн "Автобиография Элис Б. Токлас"