У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Тематический форум ВМЕСТЕ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Хель

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Хель – это тонкая веточка жизни в море соленой воды, просоленного ветра и чуть горчащей йодом бесконечности. Казалось бы - что может произойти в этом богом забытом краю на краю земли в межсезонье, когда туманы вперемешку с личными проблемами давно стерли границы времени года и суток, где в пальцах замерзают слова, но прошлое странно меняет будущее внезапно раскрываясь чем-то очень настоящим, стоящим дороже жизни или раскрывающим ее истинную ценность.

Очень неспешный рассказ полон чувств, размышлений, вкуса кофе, вина, сырого тумана, полон тепла, удивительно рождающегося из самой сущности промозглого холода зашедших в тупик отношений.

и, как обычно уже, предупреждаю - открывая этот текст, вы соглашаетесь с его сложностью.

--------------------

Пересыпай из ладони в ладонь
песок. Стань
часами безвременья.

Межсезонье на Балтике, на Хельской, странной косе, где спустя несколько дней пребывания становится непонятно, что это — весна, осень, холодное лето или аномально теплая зима? Только море цвета дымчатого агата, поющий свои неслышные песни песок с кочками вечно сухого тростника. Он будто сразу был таким создан и существует здесь с самого начала всех времен — вечно сухой, вечно серебристо-зеленый.
— …как и я, — чувствуя себя пылью от местной пыли и песком от местных пляжей, особенно пустынных и диких вне туристического сезона, Даниэла глядит сквозь высохшие на оконном стекле слезы вчерашнего дождя.

Хель — это тонкая веточка жизни в море соленой воды, просоленного ветра и чуть горчащей йодом бесконечности.
— Какого черта я… — эта присказка живет в лексиконе женщины уже неопределенное время. Она знает «какого», но повторяет как заклинание против демона человеческой глупости — «или глупости собственной», такой же, как ритуал «зажигания вечернего фонаря» последние сколько-то суток.

Едва садится солнце, Даниэла поджигает фитилек долгоиграющей свечи, вставляет это инородное тело в старинный, еще самодельный фонарь взамен вчерашней пластиковой «гильзы», закрывает стеклянную дверцу на медную защелку и водружает бессмысленный маяк обратно на извечное его место — крюк, торчащий из стены дома. Некоторое время стоит, словно в немой молитве, смотрит на мерцающий за матовым стеклом огонек. Он будет биться всю ночь маленьким живым сердцем, освещая крыльцо, шершавую стену и микроскопическую частичку вселенной.
— …а к утру перестанет быть виден и растворится в рассвете, как когда-то растворились в новых временах старые уклады, говор…

— Это будет скучная статья, — спорит сама с собой немного странная по местным меркам женщина. Её возраст никто никогда не угадывал. Среднего роста, среднего телосложения, имеет отличную осанку, в общении раскована — в движении она воспринимается на двадцать с небольшим. Внешность: короткая стрижка, волосы светло-русые; высокий лоб; брови разной «изломанности» — одна чуть выгнута и слегка выше более прямой и спокойной своей соседки; глаза темные, внимательные, временами насмешливы или мечтательны; в уголках глаз и в уголках губ при улыбке играют морщинки, придавая той самой улыбке добродушное или саркастичное выражение — этот образ «тянет» не меньше чем на тридцатку. В целом ей с одинаковым успехом может быть лет двадцать шесть или на десять больше. Впрочем, вовсе не внешность показалась исподволь наблюдающим за чужой женщиной людям нетипичной — их настораживает что-то негласное, необъяснимо иное, что чувствуется лишь на уровне интуиции.

— Разве что «этники» купят, — хмыкает Даниэла, мысленно уже набросав общий статейный план. — Они любят подобную пыльную грусть — прялки, мотыжки, фото ягнят и пухлых, кудрявых детей на фоне старинных избенок. Вот, хотя бы этот дом взять, к примеру…
…истинно кашубской* постройки. Один из пяти оставшихся от старого рыбацкого поселения. Он обычно не сдается туристам — удобств маловато и глухо здесь. Чуть дальше есть отличная деревня, яркая, как сувенир — с новыми «старыми» домиками, где не гудит ветер в каменном дымоходе печи, выложенной, наверное, еще во времена Завиши Чарного, а есть индивидуальные электрические нагреватели воды, бесперебойная связь с интернетом, телевидение и прочие блага цивилизации. И в сезон, должно быть, там весело, шумно…

…А здесь пять домов, вросших стенами в свою историю. В обзоре всего четыре — в пятом у окна стоит «чужачка». От крайнего справа каждое утро отъезжает большая машина — его хозяин работает в городке начальником железнодорожной станции, гордо именующейся вокзалом. Вместе с ним по утрам отправляются те из соседей, кому зачем-то приспичило «выйти в люди», а вечером вместе с ними иногда приезжают гости, внуки.

Детей в «деревне» трое, все погодки от полутора лет до трех, все живут в одном доме — крайнем слева. У того дома вечно сушится белье, развивающееся на ветру символическими знаменами вечной жизни. Два дома посредине обитаемы, но один скрыт от обзора высоким забором, а второй разошедшимися не на шутку кустами. Четыре островка обособленных душ в едином ковше, очерченном границами местности и истории.

Этот пятый дом, как и «крайне правый» принадлежит пану Кшиштофу, тому самому Главному Железнодорожнику, с которым Даниэла познакомилась на вокзале, где в неурочный час он задержался, встречая с прилично опаздывающего поезда свою дочь. Разговорились. Пан пожаловался на беспорядок и сущее разгильдяйство — «никто не придерживается расписания, всем плевать! Эх, вот раньше…».
Даниэла согласилась, ибо она договорилась насчет проживания в коттедже, а там… вдаваться в подробности не хотелось.
— И что теперь? — живо откликнулся главный здешний железнодорожник. — Сейчас не сезон, но гостиницу или что еще я для пани найду! Ночь на носу, не на вокзале же оставаться!
— Да я думала повернуть обратно с тем самым поездом, что опаздывает, — запротестовала женщина.
— Это невозможно, — убивая всякую надежду, пан покачал головой. — Он отбудет лишь завтра, и если повезет, то пополудни, а возможно, и позже. Сегодня утром на линии была авария из-за дождей… думаю, вам детали ни к чему, но ее последствия чувствуются до сих пор, и думаю, перебои в подаче энергии и сбои в расписании сохранятся еще несколько суток — не забывайте, где мы находимся.
— Нда… так просто Хель никогда никого не отпускает, — юмор, какой бы ни был, всегда помогает, а самоирония так и подавно.

— Сейчас уже слишком поздно, да и дочка пока… — пан Кшиштоф, словно еще раз сверяясь со своими мыслями, поглядел на незнакомую, совершенно случайную для него женщину. Что он увидел в ее образе? Что именно заставило, посоветовало, подтолкнуло его поступить именно так, а не иначе — кто теперь скажет?
— Вот что, пани, — серьезно и как-то доверительно произнес этот совершенно незнакомый Даниэле человек, который мог и не быть ни Главным Железнодорожником, ни паном Кшиштофом. — У меня есть дом. Не здесь, на хуторе. Стоит отдельно, он старый, но крепкий и чистый. Я практически никого и никогда в него не пускаю. Если только совсем других вариантов нет. Но как говорит моя дочь — похоже, сейчас тот самый случай. Если пани хочет, может просто переночевать и завтра ехать, или остаться в нем столько, сколько понравится, понадобится.

— Случай… — глядя, как у крайнего правого дома собирает своих пассажиров «омнибус» пана Кшиштофа, негромко вслух произносит Даниэла. — В древнегреческой философии было две концепции этого понятия и суть обеих — эффекты, которые возникают случайно, а что такое случайность, спорят до сих пор, путая в этот спор еще и принцип неслучайности абсолютно всего происходящего.

Стоя за ровесницей дома — ажурной занавеской ручной работы, женщина не боялась быть увиденной кем-то. Тонкие белые нити умело и с немалой фантазией собраны в узор, их сплетала, должно быть, в свое приданое бабушка пана Кшиштофа, а потом эта тонкая сеть, поймав время или сразу вечность, пережила свою создательницу.

«Занятная штука зрение — могу видеть нити занавески, могу видеть в нитях занавески ее историю вместе с историей рода, а могу не замечать ровным счетом ничего, глядя сквозь них в перспективу улицы».

У крайне правого дома открылась калитка, похожая на маленькие ворота. Она выпустила пана Главного Железнодорожника, за ним другого старого пана, а за тем рыжего и такого же старого пса. Лопоухий чем-то напомнил подглядывающей Даниэле окончательно впавшего в детство дедушку — то есть смотрит он на мир озорно и с огоньком, а вот лапы уже едва носят бренное тело.

— Так что же такое случайность и случай? — глядя, как старый пан помогает своей жене погрузить сумки в машину соседа, Даниэла рассеянно вспоминает — вечер, станция, чемодан на колесиках, две перевязанные стопки книг и пан Кшиштоф точно так же, как сейчас, открывает багажник.
— Надо же! — Даниэлу удивили вязанки. Такое она видела лишь в кино и далеком детстве. Взгляд пальчиком пробежал по потрепанным уголкам, корешкам.
— Её мать антиквар-библиотекарь, — аккуратно укладывая груз, сообщил пан Главный Железнодорожник, — мы познакомились с ней из-за книг, и всю жизнь, пока не родилась Бьянка, они были единственным, что нас связывало.
Уверенные действия мужчины указывали на то, что он не в первый раз грузит такой багаж.
— Это именно так, — войдя в свет фонаря, улыбнулась девушка, до той поры остававшаяся для Даниэлы неясной тенью, а теперь вдруг ставшая осязаемо-реальной. — Я до сих пор остаюсь их главным книжно-связующим звеном. Бьянка… — она протянула руку, с нескрываемыми любопытством и удивлением разглядывая незнакомку. — Вы совершенно точно не из местных и на туристку тоже не очень похожи… простите.
— Очень приятно, Даниэла, — улыбнулась в ответ женщина, чувствуя крепкое, сродни ее собственному, рукопожатие. — Ни то и не другое, просто мимо случайно проходила.
И в принципе, она не соврала ни единым словом.
Отпустив руку женщины, Бьянка странно, словно с каким-то непонятным облегчением, рассмеялась:
— Ну, если случайно… значит, совершенно точно!

Ни окончания, ни смысла, ни расшифровки фразы Даниэла не дождалась. Пан Кшиштоф скомандовал — «по коням» — уговаривать дважды пассажирок не пришлось. Бьянка села впереди, Даниэле единолично досталось заднее сидение, рулевому центр управления полетами.
…А дальше долго ехали по пустынной мокрой дороге, где из-за матового света нечастых фонарей сумерки казались плотнее и темнее. Где-то за ними таилось море. Даниэла не видела его, но ощущала странным седьмым чувством, будто оно из сумерек к ней приглядывается и решает — пускать, не пускать.

— Мы с коллегой здесь договорились встретиться, — на ходу поясняла Даниэла и мысленно признавала, что отчасти ответ адресован морю, как бы по-детски это ни звучало. — И по работе, и просто отдохнуть. Я вообще из Гданьска. Лет до десяти почти безвылазно жила здесь у бабушки в Ястарне, а потом… теперь я слишком часто бываю в других странах и слишком редко дома, на родине.
— Это плохо, — поняв по-своему слова случайной гостьи, согласился пан Кшиштоф. — Теряя связь со своей землей, с ее духом — теряешь силу. Не можешь больше уверенно стоять на ногах. Вот как наша былинка Бьянка, например.
— Папа потому никогда и не думал отсюда уехать, — незамедлительно добавила своего видения ситуации девушка с переднего места. Она гордится отцом — несомненно, это ведь чувствуется всегда, но что-то еще тонкое, неуловимое, тенью промелькнуло в интонации. Иное.

Со своего места Даниэла видела лишь абрис лица Бьянки да улавливала легкую смесь запахов из духов, тепла кожи и свежести вечера, всегда особенную здесь из-за близости моря. Задумываться о каких бы то ни было скелетах не было ни желания, ни сил, и Даниэла мысленно отпустила всё лишнее. Она вдруг погрузилась в то самое пограничное состояние, которое время от времени наступает вследствие пережитого длительного по времени и тяжести напряжения. Нет, проблемы никуда не делись и не разрешились сами собой, они просто отступили, давая передышку, и Даниэла за нее ухватилась инстинктивно, как зверята даже засыпая держатся за шерсть могучей своей защитницы-матери. В ее случае роль последней выполняли море, дорога и ночь — Хель, в каком-то метафизически неопределенном образе.

Неопределенная по времени дорога в сумерках, дюнах и разговорах не закончилась приближением хуторка, отмеченного в фиолетовом небе-тумане золотистыми огнями, напоминающими знаменитое творение Ван Гога, а продолжилась во сне Даниэлы, буквально рухнувшей в случайную кровать, едва удалось добраться до нее, и заснувшей, не долетая до подушки.

+1

2

«Омнибус» пана Кшиштофа, наконец, тронулся с места и тихо урча отправился в путь.
Даниэла отпрянула от окна. Сделав несколько шагов по комнате в неопределенном направлении, остановилась у камина.


Бьянка пришла поздним утром следующих по приезде суток, постучала в косяк распахнутой настежь двери и, можно сказать, застигла Даниэлу врасплох.
— Я пыталась разжечь камин, — отирая руки от сажи, смущенная виной, неловко произнесла горе-гостья. — Но теоретических знаний хватило лишь на то, чтобы наполнить комнаты дымом, хотя, вроде топка по-черному здесь не предусмотрена.

Выслушав Даниэлу с каким-то странным выражением лица, Бьянка мелодично рассмеялась, пообещала секрет сохранить в общей тайне.

— Я вам молока принесла. Соседи коз держат. Свежее, — она наконец вошла в дом, перестав быть просто темным абрисом в светлом прямоугольнике, поставила самую настоящую керамическую крынку на стол, а потом заглянула в черную дыру старинного камина. Из него отвратительно несло несостоявшимся пожаром. Серые грубые валуны, хранящие в своей памяти тепло прошлого столетия, видимо, навсегда теперь сохранят следы мимолетного пребывания в доме случайного варвара.
— Вы вытяжку забыли открыть, — констатировала Бьянка, окинув взглядом масштаб трагедии. — Давайте я вам помогу. Дом старый. Мы от сырости его протапливаем иногда, но, видимо, отец давно этого не делал, а вчера прибыли поздно…

Не дожидаясь согласия или иного какого ответа, Бьянка быстро и со знанием дела уложила дрова пирамидкой, прослоив ее берестой, а затем взглянула на Даниэлу снизу-вверх и указала на задвижку:
— Вон там, видите? Слегка потяните на себя. Да. Так достаточно, — она чиркнула спичкой, и огонь дрессированной белкой сошел с рук девушки, радостно запрыгал в отведенном ему месте.

— А вы журналистка? — разобравшись с камином, Бьянка поднялась, отряхнула невидимый сор с одежды, оглянулась на распахнутую входную дверь, явно спрашивая себя «не стоит ли ее закрыть?», а затем вновь поглядела на Даниэлу.
В темном зеркале больших распахнутых глаз, словно в линзе кинопроектора, последняя увидела собственное отражение, мысленно хмыкнула на дурацкую ассоциацию, весьма далекую от утонченного комплимента.
«Но, зато верную — каждый из нас смотрит собственное кино, транслируемое из прожитого опыта, текущего настроения и бог (или психолог) знает, чего еще».
— Да, — несколько запоздало ответила Даниэла. — Да, я пишу.

В переводе с латинского имя Бьянка значит «белая», «белокурая», но, словно в пику тому значению, небрежно собранные в пучок вьются темные волосы, а видимый мир отражают… нет, не холодные линзы — глаза цвета крепкого настоя чайных листьев. Светлая, до контраста, у Бьянки только кожа, создающая иллюзию чистого листа с нарисованным на нем чертами лица.

— Я принесла молока, — повторила Бьянка повод, с которым явилась. — Если нужно, я могу приносить его каждое утро. Для вас это недорого, а пани Госе дороги как мелочь, так и востребованность.
Как в старом фильме про «день сурка» — эта фраза показалась еще одним дублем уже прожитого мгновения.
— Хорошо, — слегка сбитая с толку таким продолжением, Даниэла закрыла дверь, словно сама себя спасая от побега. — Приносите каждый день, конечно. Я найду ему применение.
Они встретились возле стола над той самой почти антикварной крынкой — Бьянка в неуловимом движении уйти и Даниэла в движении обратном.
— Хорошо, — почти не смутившись, Бьянка осознанно или случайно скопировала интонацию Даниэлы, сама же тому рассмеялась и окончательно шагнула к двери.

— А еще я могу провести для пани экскурсию, — обернулась она уже в раскрытом светло-сером прямоугольнике. Такая сжатая пружинка — одно неловкое движение и вылетит, не догонишь. — Не стесняйтесь. Хорошо?


Никогда не отличавшаяся стеснением Даниэла сейчас не знала, куда себя деть. Отвратительный вечер разлада с собой, ужасная ночь и неслышно подкравшееся безумие захватили ее незаметно, но фатально. Она вовсе не этого здесь ждала! Искала тихое место разобраться в себе, в затянувшихся, тлеющих отношениях, бывших не так давно полноцветными, яркими…
— К черту! — схватив с вешалки плащ, Даниэла распахивает дверь.
— Я пришла! — улыбается на пороге новым солнцем Бьянка, — как договаривались….
«Слушай!» — мысленно крикнула женщина, вкладывая в этот крик неожиданное бессилие.
«Я всегда была сильной!» — одновременно заспорила сама с собой, оставаясь при этом бессловесно-немой.
— Вижу, что да, — скользнув взглядом по плащу в руках Даниэлы, Бьянка отвечает себе за нее. — Значит, в путь.

В тот первый день от прогулки спасла погода. После ясного, мирного утра вдруг разразилась буря. Внезапно поднявшийся ветер нагнал с моря туч. Холодный дождь застучал по окнам и крыше, укрывая от света весь маленький местный мирок своим призрачным телом, отрезая дом с камином бьющегося сердца не только от цивилизации, но и от вселенной в целом. Будто эта самая вселенная сузилась до размера старинной комнатки, когда-то бывшей и гостиной, и кухней, и детской, а теперь чем-то напоминала осиротевшую декорацию на сцене заброшенного театра.
«Ну и пусть» — чувствуя странное единение с разладившимся миром, ищущим новую гармонию посредством разгулявшейся стихии, Даниэла вместе с крепостью внешних стен дома ощущенчески выстраивала крепость собственного духа.

Перетащив старое кресло из дальнего угла поближе к огню, она устроилась в нем, укутавшись в прихваченный в дорогу любимый плед. Глядя на огонь, пыталась думать о случае и случайности, закономерности, о железных дорогах и человеческих тропах, о том, что всегда так мечтала посидеть у камина с кружкой горячего шоколада, а теперь ее это пугает какой-то слишком настоящей настоящестью. Воистину — бойтесь своих желаний или хотя бы точнее их формулируйте! Одно дело картинки, романтические или чудные заставки к компьютерному рабочему столу, и другое — в этой самой картинке оказаться натуральным образом, остаться в одиночестве медленно сгорать в огне собственных мыслей, страхов или дел, отодвинутых некогда в повседневке на задний план — дескать, будет время, а сейчас не до них, есть важнее…
Но что на самом деле важно? Что привело ее сюда, на окраину мира? Что заставило искать тепла в давным-давно погасшем очаге?

Сердито накинув плащ на плечи, Даниэла все-таки последовала за легкой фигуркой проводницы, поверх куртки укутанной в шаль. Странная мода сейчас — на первый взгляд не поймешь даже, то ли это новая «искусственно состаренная» вещь, то ли прабабушкино наследство.

В тот первый день Бьянка вновь заглянула к гостье под вечер — сказала, что отец ее послал узнать «все ли в порядке?» и пригласить, если пани желает, на ужин к ним.
С лучистой восторженной улыбкой девушка живописала: — «Папа готовит отличный рыбный суп в печи в котелке. Такого вы никогда и нигде не попробуете! Уникальная вещь, если можно так сказать о еде. Как пани думает?».

Из ракушки пледа и кресла Даниэла взирала на воплощение жизни, стоящее перед ней, и пожимала плечами.
— О супе или том, как можно и правильно говорить о еде? — заворчал внутренний скептик голосом той, что твердо решила сегодня с этого места не сходить.
— О приглашении, — рассмеялась Бьянка скептику в пледе.

«Сколько ей лет? Двадцать три? Двадцать пять?» — думая о том, что в этом интерьере девушка в темном шерстяном платье и шали смотрится не старинной, но современной ему, будто мир повернулся вспять, воспользовавшись завесой дождя и тем, что подельник смоет и скроет за ним любые следы, Даниэла залюбовалась моментом. Жизнь состоит из секунд и каждая, если только есть время приглядеться — уникальна, прекрасна.

— Если твой отец… эм… — мысль о том, что это может быть истолковано не в совсем верном ключе, запоздала за появлением слов и начала озвучиваться раньше, затем скомкалась. Даниэла поднялась из кресла, аккуратно сложила плед.

— Вы хотели что-то предложить? — Бьянка пытливо смотрела на гостью. Её действия сообщали девушке о принятии приглашения, а еще раззадоривали любопытство недосказанностью.

— Даже не знаю, — честно вздохнула женщина, — он производит впечатление очень строгого человека.

— Алкоголь? — с первого выстрела Бьянка снайперски поразила ускользающую цель. Даниэле ничего не оставалось делать, как признаться:

— У меня есть бутылка хорошего виски…

+2

3

…Там, за холмами, видишь? Они сливаются в один, но там есть ход! — голос Бьянки разбивает воспоминания.
«Хотя этим словом зарисовки вчерашнего дня должны будут называться минимум через год» — тут же спорит с собой Даниэла и заодно кивает обернувшейся девушке.
— Я ни за что не разглядела бы, пошла бы в обход. Там и правда сливается.

Легко шагая вслед, Даниэла слегка отстает лишь затем, чтобы внимательнее рассмотреть изменяющийся пейзаж — понятно, что Бьянка знает его, как свои пять пальцев. За тем знатным ужином, не только не отказавшись, но и по достоинству оценив крепкое дополнение от гостьи в виде старого шотландского виски, пан Кшиштоф разоткровенничался, поведал историю рода, начиная с прадеда, его портрета и ружья под ним на стене, собственноручно выкованной подковы над дверью и заканчивая последними правками в виде — «а вот ее кузина Линда сейчас в Барселоне. Хорошая жена, трое детишек…» и тому подобными. Бьянка выросла здесь и бегала с самых первых шажочков по местным холмам с ватагой кузенов и соседских детей.

— Красиво… — восхищенно произнесла Даниэла, меняя выдох на глубокий вдох сырого свежего воздуха, произнесла с нескрываемым, тонко-искренним сожалением. — Жаль. Очень жаль, что моя коллега так и не нашла время выбраться. Она отличный фотограф. Ей бы это понравилось.

Дабы Бьянка не заметила лишнего в ее словах или глазах, Даниэла обернулась поглядеть на пройденный путь в момент, когда девушка обернулась словам попутчицы.
«Глупо, конечно, — хмыкнула сама себе, — никому до наших проблем нет никакого дела, даже кое-кому из нас. И в конце концов — мы с Габи действительно коллеги».

Отсюда деревня выглядит живописно. Залитая внезапно вырвавшимся на свободу солнцем, она мирно покоится между двух широченных холмов. Домики, словно пряники, уложенные заботливой рукой хозяйки на оливково-желтоватый бархат в рождественском лукошке. Возле крайнего левого кукольные фигурки детей, чуть выше и поодаль одного из средних домов мамы козы с козлятами.
— Повезло нам с погодой! — настроение сменилось, подобно очистившемуся от грозовых туч небу, и Даниэла щедра теперь на восхищения. — Заранее благодарю за прогулку! Она уже прекраснее любых моих прогнозов. Да и бог с ними, с фотографиями.

Еще раз оглянувшись на Даниэлу, Бьянка пожала плечами, будто сбрасывая вуаль каких-то своих сомнений, и улыбнулась:
— И это ты еще море не видела! Идем скорей, а то погода может преподнести не совсем приятный сюрприз. В это время года она здесь чудит.
Подтверждением слов девушки в лицо бросается порыв свежего ветра, но это точно не отвратит от продолжения прогулки! В два широких шага Даниэла оказывается рядом с проводницей, и на вершину холма поднимаются одновременно. Предсказуемо увидев море, сердце Даниэлы непредсказуемо пускается вскачь.

Пустынный пляж, где после вчерашнего ветра песок цвета кофе с молоком стелется застывшими волнами вдоль линии волн живых. Гранитного цвета море простирается до горизонта полосами, меняя оттенки, линяя из серого в цвет городского асфальта, промоченного проливным летним дождем, переливаясь и волнуясь ночной грозой, чье дыхание еще чувствуется в воздухе, в тревожных криках чаек, всполошившихся приходом гостей.
Небо словно слоистый пирог — облака, от низких, рваных клочками у горизонта, до отражающих морские волны грандиозных брызг где-то в стратосфере, на границе разряженного воздуха с космическим холодом. Лучи солнца падают наискось, золотятся в непрекращающихся гребнях волн, и даже ветер — легкий бриз — кажется видимым, нанесенным на идеальное полотно момента гениальным художником.

«Удивительно, — едва поспевая дыханием вслед за сердцем, поражается женщина, — «сколько раз я его видела, сколько других, иных после, что же сейчас душа вновь замирает?!».
— Каждый раз словно в первый, — негромкое восхищение Бьянки неожиданно объясняет Даниэле ее собственное «бессознательное» или лишь намекает на объяснения постоянно ускользающей истиной.
В одну реку невозможно войти дважды — видимо, масштаб не тот, а встреча с морем каждый раз первая и единственная.

— Ты права, — так же негромко, задумчиво отвечает женщина. — Оно… как возвращение в колыбель. Как говорят мои знакомые американцы back to my roots, что-то вроде возвращения к корням, к исходному коду.
Сделав нетерпеливый шаг вперед, Бьянка оглядывается, ловит взгляд Даниэлы. Она всегда внимательно слушает, но при этом выглядит так, будто мысленно еще раз проговаривает услышанное.
«Почему в ее глазах мне слышатся голоса?» — успевает подумать Даниэла и даже удивиться формулировке этой мысли, когда Бьянка перебивает их детским предложением.
— А побежали?! — пружинка упирается до предела.
— А давай! — неожиданно для самой себя соглашается Даниэла. — К черту фотографии!


Габи…
«…Послушай! Совершенно случайно я попала в странное и прекрасное место — мир, давно исчезнувший со всех карт — географических, политических и даже социологических, здесь еще жив. Он удивителен, микроскопичен и похож на последнюю каплю единственного в своем роде напитка. Я очень хочу поделиться ею с тобой. Габи, ты должна это увидеть своими глазами, и именно здесь, думаю, мы решим… сможем, наконец, разобраться во всех наших разногласиях. Приезжай!
Бросай все — к черту работу, праймы, они не самое важное в нашей с тобой жизни, правда ведь? Они справятся без тебя. Поскрипят, побухтят, выкрутятся, но никто не заменит нам нас — знаю, мысль не нова… и жду тебя. Две недели отпуска впереди, а за ним целая жизнь еще.
Дани.»

Она писала любимой, с трудом подбирая слова от переполняющих странных чувств, чему в большой степени посодействовали ужин у пана Кшиштофа и Бьянки, живая беседа, отличный виски, а также домашняя еда по древнему фамильному рецепту, огонь в камине…

Отправляя имейл, Даниэла представляла, как Габи сейчас сидит за компьютером в своей квартире. На столе рядом лежит телефон и тихо сообщает о прибывшем письме…
Теперь же, глядя на море, женщина хранит свою грусть в невесомой улыбке — лет десять назад она бы расплакалась, пряча слезы в таких же соленых каплях.
Габи не позвонила в ответ и не взяла трубку, написав в мессенджер — «много работы сейчас. Извини. Зашиваюсь просто».
Это как удалить не читая или как ответить на чувственное признание в любви — «соли не передашь? ты что-то сказала?»

— Габи… — тихо выдохнув в море имя любимой и не замечая течения времени, Даниэла оставила на песке неровную косицу следов — они тянулись, тянулись… Вдвоем с Бьянкой Дани прошла довольно далеко вдоль береговой линии, не чувствуя при этом ни времени, ни усталости. Мысли странно растворились в мерном ритме-шорохе накатывающих на песок волн, из головы ушли образы всего внешнего, оставив только бесконечно глядящиеся друг в друга стихии воды и воздуха. Обе свободные, схожие друг с другом во многом и при этом бесконечно разные…

— Надо бы возвращаться, — щурясь в надморскую даль, напомнила о себе Бьянка. Она молчала все время прогулки, но теперь сочла своим долгом предупредить. — Туч не видно, но небо темнеет — верный знак.

Интересное наблюдение — так похоже на скрытые смыслы происходящего. Когда еще не явно, но уже чувствуешь приближение грозы, а иногда и почувствовать не успеваешь, ни оглянуться, как случается что-то якобы непредвиденное, сваливаются на голову перемены, не всегда приятные — «и ведь они заранее предупреждали о своем приближении, просто некогда было смотреть из гущи событий в небо жизни, незаметно отражающее наливающимся свинцом твои же собственные поступки, мысли, невыявленные желания».

Даниэла с видимым сожалением остановилась. Нет причин не доверять прогнозам местной ундины, но при этом осталось незавершенным кое-что:
— Что там? — указала женщина на темнеющую неровную полосу, омываемую серыми языками волн.
Бьянка обернулась скорее машинально. Здесь она знает все и поняла Даниэлу еще до окончания короткого вопроса, просто уловив мысль, движение.
— Старый пирс. Он деревянный и ему уже под сто лет, — отвечая, девушка задержала взгляд. Наверняка она в это время вспомнила кучу историй с тем пирсом связанных — возможно, она с друзьями, братьями и сестрами туда бегала в детстве или целовалась там с кем-то в юности — чем не отличное место?
— Здесь короткий путь на шоссе. Видишь? Чуть заметно, — она указала на действительно едва различимые следы бывшей дороги. — Ей можно пользоваться лишь в хорошую погоду. У пирса поворот вверх на холм, там через перелесок и готово, но сейчас мокро, квашно.

Бьянка отвернулась от пирса с его холмами, словно оторвалась от чего-то важного, но очень сомнительного.
— Пойдем, если не хочешь промокнуть. Ничего интересного в том пирсе нет, только старые скользкие доски.
— Там глубоко? — Даниэла согласно повернула обратно, но поговорить-то об остающемся позади можно.
— Да, достаточно… — Бьянка неуверенно пожала плечами. — Раньше во всяком случае было. Нам запрещали нырять там в детстве, но сама понимаешь — это звучало скорее командой к действию, чем ограничением. Кто достал со дна камень или хоть горсть песка — тот прошел испытание.
— Тест на взрослость? — усмехнулась женщина, вспоминая свои детские шалости.
— Сейчас бы я сказала, что с большей вероятностью это были тесты нашим ангелам-хранителям. Там под водой очень много полусгнивших переборок с гвоздями, болтами, даже обрывки доисторических рыболовных сетей есть. Гиблое место.

Глянув на Бьянку и поняв, что она вовсе не шутит, Даниэла невольно поежилась.

— И мы ведь можем туда не идти? — со странно светлой улыбкой девушка произнесла странную фразу, глянула на гостью в ответ и рассмеялась. — Понимаешь? Не идти туда. Можем.

+2

4

Утро второго дня началось со стука в дверь. Причем стук был непонятно хаотичный, но — «точно имел природу возникновения следствием действий живого существа… или?».
Проснуться Даниэле помогло уж очень сложно и наверняка неправильно сочиненное предложение. — «Воз… след… к черту!» — простонала она, когда стук в очередной раз рассыпался в сонной тишине.

В «ёкнувших» мыследогадках о Габи, что под утро одумалась и чудом преодолела десятки километров, чтобы взглянуть на мир, открывшийся Даниэле, последняя почти бодро вскочила с постели, почти разлепила глаза, накинула на плечи плед и, сунув ноги в тапочки, пошла к двери. К слову сказать, дверь она не закрывала на ключ ни днем, ни ночью. «От кого здесь скрываться? Бьянка, опять же, беспрепятственно входит, могла бы и ты…».

С каждым шагом все больше уверяясь в желаемом, Даниэла мысленно уже поставила чайник на плиту и потащила Габи в поход по дюнам, а затем… растерянно встретилась взглядом с действительным — в щель приветственно раскрытой двери с любопытством заглянула коза. Самая настоящая: с бородой, острыми рожками и копытцами, которые и издавали тот самый звук стука в дверь. Она была промокшая и косматая. Темно-бурая, длинная шерсть, кучерявясь, на концах сходила в окончательно черный оттенок, и самое противное, но характерное — источала соответствующий резкий запах мокрой овчины. Коза нагло жевала жвачку, топталась по деревянным ступеням крыльца и бесцеремонно пялилась на открывшую дверь незнакомую женщину. Взяться здесь она могла только из дома неизвестной пани Госи, снабжающей молоком Бьянку, а заодно и саму Даниэлу. А что с ней делать? — это был уже другой вопрос, ответ на который представлялся довольно туманно.

— Габи, ты всегда была оригинальна! — громко и горько от досады рассмеялась Даниэла. Парнокопытное в ответ обиженно шарахнулось в сторону и, легко перемахнув через старенькую изгородь, исчезло из вида. Последний и самый трудный вопрос с размещением рогатой гостьи отпал сам собой.
— Даже не зайдешь? — картинно пожав плечами, Даниэла вернулась в дом, закрыла дверь, не запирая ее ни на ключ, ни на крючок, — очень жаль.

Второй раз растопка камина далась Даниэле сравнительно легче. Огонь вспыхнул почти сразу, а дым больше не пытался выжить временную хозяйку из ее временного жилища.
Удивляясь тому, как много тепла дает дому такой маленький камин, и одновременно гордясь собой, женщина приготовила тосты с яичницей, вскрыла банку паштета, сварила кофе и села завтракать, глядя в окно, как в телевизор.

Второе утро в деревне показалось уже более привычным, словно Даниэла провела здесь гораздо больше времени, нежели сутки с небольшим. За окном показывали туманное утро, в воздухе висел не то дождь, не то облако, самонадеянно набравшее в себя больше влаги, чем могло унести, и теперь оно развалилось на крышах домов, глядя вверх и размышляя — «оставить добро земле и взлететь или остаться с добром, но приземленным навечно?».

— Так надежно и спокойно, — глядя в серо-задумчивые глаза облака, все больше принимающего сторону тумана, Даниэла тихо вздохнула. — А знаешь, мне ведь, наверное, тоже придется выбирать однажды: лежать, как ты, или сохранить умение летать.
— Есть своя неповторимая прелесть в полете — скорость, свобода, часто холод и ни с чем не сравнимые ощущения!
— И есть тихая радость: разметавшись по теплой земле, смотреть вверх на кочующие за ветром облака или птиц, строящих траектории полета своим разумением. Стать покоем, видеть, как растет с каждой травинкой каждый день, ведь сверху такие мелочи не доступны, только глобально — поле, лес, море.

Из ворот крайне правого дома выбрался автомобиль пана Кшиштофа, провоцируя мысль-вопрос в голове, наблюдающей за ним «чужачки»:
«Зачем он каждый вечер загоняет его во двор? Ведь здесь не ездит никто. Никто не повредит и уж точно не станет угонять его старенький форд».

Даниэла сделала глоток горячего кофе. Беседовать с пустотой в последнее время становится все привычнее, однако, подслушав вопрос человеческой женщины, сероглазый туман решил ответить. Он пожал мохнатыми плечами и неслышно отозвался:
— Потому что так правильно, так «должно быть». Этот человек дорожит не вещами — укладом. Он сам есть Правило, он есть Кодекс и Твердь. Понимаешь?

Пан Кшиштоф тот, на котором держится этот мир. Когда-то это была черепаха, а у других народов большая рыба — отзвук матриархального восприятия мира, затем они доплыли до слоновьего триединства… прости господи.

— Дожилась, — вполне серьезно кивнув туману и перейдя от яичницы к кофе, Даниэла усмехнулась. — Крайняя степень одиночества — обсуждать с брюхатым облаком поступки стороннего человека — печальный диагноз для любых отношений.

Оглянувшись на молчащий ноутбук, все утро лишь увлеченно рисующий абстрактные фигуры электронным своим воображением, Даниэла вздохнула:
— Может быть, просто не слышала сигнала? Сама пропустила ответ и зря на тебя наговариваю?
Беда в том, что женщина прекрасно знала, что это не так, она просто очень хотела, чтобы было иначе.

Отступив от окна, Даниэла коснулась клавиш — экран ноутбука «проснулся» цветочной поляной, затем послушно распахнул электронный ящик, закрыв его тенью все безмолвные иконки мессенджеров.
Чувствуя, как через плечо в ее личное заглядывает туман, женщина тихо фыркнула:
— Не торопится Габи с ответом. Вижу. Не любит она писать «нет» и «да», видимо, написать не может, поэтому тянет.
Можно подумать, что спустя полдня ожидания это «нет» воспримется мягче или положительнее.

— Габи… — тихо вздохнув, словно кончиком пальца Даниэла касается курсором миниатюрной фотографии. С аватарки улыбается родной до боли образ — эту фотку Даниэла когда-то сделала едва не случайно, но очень удачно. Габи на ней совершенно иная, будто бы незнакомая, но еще более привлекательная тем, чтобы постичь ее тайну.

— Знаем ли мы теперь друг друга? И может быть, уже слишком хорошо для того, чтобы перестать быть интересными друг друг другу, перестать быть полетом, а как это облако обратиться привычкой? Отяжелеть, обрасти ненужным хламом.
«Да, я помню споры о том, что общие воспоминания могут стать либо балластом, приземляющим шар, либо фундаментом грандиозного замка и только сами участники пары… и бла, бла, бла…»
— Мы удобны друг другу в своей доскональной изученности, как разношенные домашние тапочки — нигде не жмет, не трет. С ноги иногда слетают, а в целом тепло и даже уютно.

В это утро вместе с молоком Бьянка принесла завернутый в промасленную бумагу сыр. Знакомую легкую поступь Даниэла услышала, едва успела закрыть воду в кране — она как раз домыла последнюю чашку после завтрака, повесила ее на специальный крючок и обернулась.
— Пани Гося передает вам свои извинения за вторжение ее девочки. Доброе утро! — с улыбкой, похожей на легкий, прозрачный смех, Бьянка демонстрирует забавный «узелок». — Такого нигде не купите, но, если понравится, пани Гося сварит сыр специально для пани гостьи совсем недорого и столько, сколько пани будет угодно.
Последние слова явно копия со слов хозяйки, где повторена даже интонация неизвестной Даниэле сыроварки.

— Спасибо, Бьянка, — улыбнулась широко женщина. — Вы на самом деле так милы и добры…
— На самом деле. Я передам ваше спасибо пани Госе, — рассмеялась девушка в ответ, сверкнула глазами, явно умолчав что-то еще, а затем скользнула взглядом в поисках доски для сыра, заметила раскрытый ноутбук, уже ушедший в заставку. — Надеюсь, не отвлекаю?
На миг Даниэле показалось, что Бьянка не одна, а минимум десять таких Бьянок, собраны в пучок и одновременно выполняют различные совершенно действия.
— Н… нет, что вы. Я уже не представляю утро без… — чуть не сказав ничего особо не значащее «вашей улыбки», Даниэла почему-то почти испугалась и исправилась в последний момент: — Без свежего молока… и сыр любопытно попробовать прямо сейчас.
Она поспешно отвлеклась на достать доску с полки, водрузила ее на стол, но так и не поняла собственного замешательства. «Это было бы логично в школьной юности, но с тех пор и я изменилась, и мир. Вроде…».

О чем думала Бьянка, Даниэла не могла знать, лишь видела, как улыбаясь, будто подслушала недосказанное, та опустила узелок на специализированный постамент, развернула, расправила бумагу, а затем торжественно представила.
— Валансе Туманный Хель!

Фанфар, правда, не случилось. В расстроенном душевном оркестре рвано выдавалась труба — этакая попытка быть утренним горном и взлететь к небесам, на ее шее грузом висел контрабас, вечно бубнящий то, чего слушать в принципе не хочется, еще где-то на заднем плане повизгивали тарелки и скрипели стулья.
«Нервы» — мысленно шепнула себе Даниэла привычно шаблонное определение.
«Нервы? — удивилось что-то новое в ее сознании и задало провокационный вопрос, — а почему?».

Даниэла окинула взглядом полки, пытаясь вспомнить:
— Где-то я ее видела… буквально только…
Бьянка чуть удивленно заинтересованно проследила взглядом за гостьей-хозяйкой.

«Так почему же мне нервно? Дело в присутствии Бьянки? В моей или ее на меня реакции?» — женщина открыла полку, поискала и победно извлекла специальную нить для нарезания мягких сыров — такая не мнет кусочки, не топорщит, а делит их аккуратно.
«Хм…» — восхищенный щебет девушки не мешал ни нарезке, ни внутреннему диалогу, в котором Даниэла начисто отринула версию каких-то подспудных мотивов по Фрейду, оставив оправданием накопившуюся усталость от «материковой жизни» и недопонимания.

Забавный комочек, похожий на сказочный орех, выполняющий желание или дающий мудрость, легко разделился на неровные дольки (нить эту Даниэла сегодня случайно заметила, обыскивая полки в поисках точилки для ножа). Под сероголубой корочкой — «его наверняка, как французского дальнего родственника, посыпали древесной золой», открылась белая, сочная мякоть, дразня предвкушением и словно подзадоривая делать ставки с предположениями.
Чуть закусив губу, Бьянка поглядела на Даниэлу с заманчивым ожиданием — это ведь ее «извинения», ей и первой снимать пробу.
Женщина улыбнулась в ответ. — «Удивительно здесь все — и этот сыр, и эта девушка, а особенно то, как легко она вошла в жизнь совершенно постороннего ей человека! В мою, постороннюю жизнь!».

Но об этом и многом другом забылось в миг, когда на языке раскрылся неповторимый, оригинальный букет вкусов… сыр оказался действительно выше всяких… моральных правил. Нежный, немного сладковатый, отдающий вкусом лесного ореха, молока, сонного утреннего спокойствия, он слишком прекрасен, чтобы просто так взять и описать человеческими словами. О нем только оды слагать! — переживая микро-наслажденческий вкусовой оргазм, Даниэла, не особо задумываясь, сыпала восхищением.

— Вот как? — тихо смеясь и глядя на Даниэлу из-под прямых и черных, как стрелы, ресниц, Бьянка, словно совершая вызов, тоже взяла кусочек, отправила в рот.
«Разумеется она его уже ела» — осязаемой в пространстве вьется Даниэлина мысль.
— Когда делишься с кем-то интересным любимыми… гм… ощущениями, — вслух негромко отвечает той мысли девушка, — то будто переживаешь их заново, а часто еще и с иными нюансами.
В других моменте и месте Даниэла непременно восприняла бы эти слова и тон, с которым они были произнесены, за безбожный флирт, но здесь и сейчас…
— Не хватает Сансера, рожденного от вашей дальней тезки*… — голос Даниэлы неожиданно ей самой показался странным.
…а Бьянка разминает сыр языком и согласно кивает:
— Вы правы, но разве мы снова на «вы»?

Бьянка честно глядит и бесчестно все подмечает — что-то поверх этого вопроса колется в сердце женщины, спорит с собой — погодите, да в чем не скромность-то? — кричит это что-то в ее сознании, не до конца принимая осознание последних секунд (минут?), в которые мир диаметрально успел измениться.
— Простите, Бьянка, я лишь поднялась снова к вашему стилю речи, а то неловко. — Почти обычным прозвучал ответ-голос Даниэлы.
— Нет!.. — девушка перебила со свойственной ей пылкостью и остановилась.
— Нет, — тише добавила она, глядя теперь широко распахнутыми глазами. — Это вы извините… мне немного неловко, просто привычка…

Номинальные шаг в сторону, шаг назад.
— Так не будем ее ломать, — тепло улыбается отступлению Даниэла. — Сыр прекрасен. Передайте пани Госе, что я обязательно приобрету у нее пару вот таких вот «орехов», и поблагодарите от меня за уникальность предложения.
Однако маневр, видимо, был тактическим, и этот мягко-деловой тон тоже не успокаивает вспыхнувшую пылкость. С красиво распустившимся румянцем Бьянка звонко продолжила:
— Я знаю, что во многих больших компаниях, в газетах, редакциях, много где принят стиль обращения на «ты» независимо от должностей и прочего…
— Бьянка, — Даниэла останавливает извинения. Слова девушки слишком на извинения похожи. — Это так, но не значит, что вы должны делать что-то для вас не удобное.
— Но теперь ваши слова… ваше «вы» для меня звучит обидой.
— А для меня лишь уравнивает статус. В самом деле, я же не папа римский.

Глядя в свое отражение на дне темных глаз, Даниэле видится взмах ресниц взмахом крыльев мифической птицы Феникс, а затем слышится смех. Похоже, она все всегда решает смехом.
— Ну, хорошо, — соглашается девушка. — Убедили… ла. Я попробую. Ты… сегодня составишь мне компанию? Позже хочу прогуляться до моря — оно вон за теми холмами.
— Почему ты о нем во множественном числе? — приглядевшись, отвечает Даниэла. — Или…
— Там два холма, но зрительно сливаются в один. Там есть ход, короткая дорожка.
Стоя рядом, обе смотрели вдаль, как полководцы, планирующие стратегический поход объединенных армий.
— Конечно, Бьянка. Я с удовольствием, — согласилась Даниэла.

Однако планам не суждено было сбыться — задолго до условленного часа над долиной зарядил проливной дождь.

+2

5

Стоя сейчас у кромки моря, Даниэла будто со стороны смотрела на себя в том, двухдневной давности моменте, когда она, стоя у заплаканного непогодой окна, размышляла о личной невезучести, формулируя ее как — «и даже погода, и та теперь против меня».

— И ведь я всерьез о том готова была терпеть слезы. Не помню уже, что отвлекло от плача, но… ведь это один из парадоксов, присущий исключительно человеческому восприятию, когда, живя в прошлом и будущем, мы одновременно сиюминутны. С высоты этого постоянно перетекающего из мгновения в новое «здесь и сейчас», сожалея о том, чего не исправить, или, строя наполеоновские планы, вздыхаем — не повезло с погодой, временем, ситуацией, не задумываясь, что может быть как раз наоборот, и если подняться еще чуть выше над любой из секунд бытия, становится легко видна относительность условных «хорошо», «плохо», прочих определений момента. Если присмотреться в контексте причин и прогнозов, то «плохо» очень даже легко может стать «хорошо» и наоборот. Нужно только уметь присмотреться, остановить поток эмоций — «что совсем нелегко, находясь в его бурной стремнине».

Рассмеявшись над собой и глупенькими своими «истинами», женщина оглядывается на ветер, донесший до нее голос Бьянки. Он свеж, словно белое легкое вино — не пьянит, но веселит и манит пригубить еще. Нельзя сказать, что он «разбивает» сансаров круг мыслей и действий Даниэлы, скорее — разбавляет слишком густой их осадок, делает прозрачнее, проще и тем приятнее.

Габи ответила через день.
«Извини, я совсем закрутилась…» — негромко прозвучали электронные строчки, когда Даниэла уже не особо ждала их появления. Правда, в первое мгновение сердце всколыхнулось щекоткой новизны — забавная реакция на конвертик от любимой с пометкой new все еще живет в текущей формуле мировосприятия, а затем, умножая сожаление, посыпались совсем не те слова и смыслы, которые хотелось получить в ответ. Габи писала второпях о том, что давно уже не является хоть сколько-нибудь новостью.

«Войцек получил свои две полосы, требует нашего материала, а Казимеж сошел с ума и тут же завалил тем, что должно было сдаться в печать еще вчера. Дани, они меня достали, и я, между прочим, не секретарша отвечать ребятам из «опуса», да кому бы то ни было, где ты находишься в данный момент и все такое прочее. Напиши им. А приехать… извини. Да, я помню, что ты предлагала, но сама не уточнила по дням, и в итоге мы не договорились…
Так не честно! Я не могу все бросить, как ты, Дань. И забираться в хельскую глушь в такое время сущая глупость, знаешь же — не терплю сырость.
Давай-ка лучше возвращайся скорее назад. Фабиан-бариста…».
Оставив текст, остановив его в своей голове на полуслове (Даниэла и так может процитировать недочитанное послание с точностью до запятой), женщина отвернулась от компьютерного монитора.

Тихо. И вязнет в тишине тупая боль, не определенная местоположением. «Какие, к черту, Казимеж, бариста и прочие, Габи?! Я ведь о нас…».

Глядя в пространство перед собой, в мутную акварель дождя, размазывающего по стеклу окна будничную серость, Даниэла мигнувшей искоркой ухватила мысль о том, что в его зазеркалье видит ту самую истину, которая вечно где-то рядом. Жаль, что радости ее содержание не принесло.
— Какие полеты, в самом деле?! Вот кто уже давно и в целом безболезненно нашел свое «заземление», простившись с крыльями и высотой. Габи… — тяжело вздыхает Даниэла, качая головой. — Мы еще движемся в одном с тобой направлении, но уже с разной скоростью, и эта тупая разница жестоко превращает «я тебя люблю, мне с тобой интересно» в — «я же тебя люблю!».
— …поэтому ты должна…

***

В это тихое утро третьего дня Даниэла чувствовала себя заживо погребенной. Письмо от любимой убило надежду на встречу, сообщив Даниэле о полной бессмысленности, если не сказать полной глупости ее действий — «в самом деле — проблема есть, так решай ее на месте, а не сбегай непонятно в какую глушь». Позже эхо письма вернулось гулом кипящей там, далеко, жизни, где Казимеж рвет всех за рейтинг, дурашка бариста в перерывах развлекает Габи болтовней, а ребята совершают новый какой-нибудь прорыв… здесь же над долиной идет мокрый снег, перемежаясь с дождем и безнадегой, шепчет — «сдайся».
«Неудивительно, что отсюда бегут те, кто успевает сбежать. Здесь повеситься хочется на потолочной перекладине!» — мерила шагами комнату Даниэла, резко останавливалась, поворачивала в другую сторону и вновь шагала, шагала, шагала… мысленно обойдя вдоль и поперек всю прожитую жизнь, искала выход или хотя бы понимание ситуации с криво привинченным знаком «тупик». За ним накопилось много ненужного хлама — лотерея несбывшихся планов, междометия в разговорах и все дальше расходящиеся в разные стороны дорожные карты двух некогда очень крепко связанных судеб; провал между ними медленно заполняют грусть вперемешку с бестолковой повседневной суетой — «а теперь эта бессмысленная поездка. Вернее, у нее был, должен был быть наипервейший из всех смыслов, но ты, Габи, легко его обесценила! Так какой мне после этого смысл скорее или в принципе возвращаться?».

Довольно глупое занятие — вести в своей голове диалог с той, кто упорно не хочет слышать, вымотал Даниэлу, задушил беспросветностью и лишь вечером, как прощение за грехи, сквозь дождь и сумерки к ней пробился луч местного светила — Бьянка.
«Вот кто вечно улыбается, полон и очередной щедрости в виде угощения! — раздраженно отметил сарказм, тут же утопленный Даниэлой в благодарной улыбке. — Девушка принесла угощение — домашний пирог и жаркое, так что заткнись и…».

Даниэла очередной раз удивилась вслух на живую антикварность местного бытия — жаркое было в горшке, старшем, чем обе они вместе с Бьянкой — «и даже Габи прибавить можно, тогда, глядишь, сравняем возраст», а пирог, прикрытый полотенцем, возлежал на чеканном, серебряном блюде.
— Да, эти… вещи… — Бьянка пожала плечами. — У нас сегодня гости. — Устраивая гостинцы «по местам», Бьянка одновременно распугивала постылую тишину живой речью. — Мой самый старший кузен с семьей — его жена, ее сестра и четверо племянников — маленькие бандиты, но до нашей шайки не дотягивают, хотя стараются, шумят так, что дом ходит ходуном и папа счастлив.

«Папа… — глядя на этот звенящий источник витальной силы, Даниэла невольно вспомнила дикие родники долины гейзеров — ключи бурливой, горячей даже в самую страшную стужу воды, как символ ни чему не покоряющейся энергии жизни, над ними не властны ни смерть, ни уныние. — И это было мое первое настоящее путешествие с отцом».

— Я уже не знаю, как благодарить… — честно признается Даниэла, — спасибо за уникальные угощения, вернусь на «большую землю», напишу целую книгу о местных кухне, быте, но в большей степени о местной фее, спасающей заблудившихся людей самым что ни на есть человеческим теплом.
Комплименты никогда не были для Даниэлы чем-то проблемным — цветистые, лаконичные, мимолетные, любые были искренны, но этот последний ей самой показался несколько странным.
«Или это реакция Бьянки делает его таковым в моих собственных глазах? Ну почему она постоянно так смотрит, словно знает меня из какой-то иной, не известной мне жизни?».

— Все хорошо? — с легким удивлением переспрашивает девушка и в один миг аннулирует все подозрения Даниэлы в ее сторону.
— Да, — чувствуя себя, мягко сказать, не очень умным человеком на грани тихой истерики, Даниэла уклончиво пожимает плечами, — просто нервы шалят и место это — то еще местечко!
А Бьянка разводит руками в дурашливом книксене и уже привычно смеется.
— Я тебя понимаю. Сама приезжаю сюда «успокоиться», но часто получаю обратный эффект. Прости, я не могу остаться, — добавила она уже грустнее, — в мои фейские обязанности входит задача уберечь отчий дом от разноса в состояние песка. Там что дети, что взрослые стоят друг друга. Увидимся завтра? — в вопросе улыбка, ожидание и обещание.
— До утра, — отсалютовала Даниэла. Старая тяжелая дверь прервала коннект самым грубым и действенным способом — плотно вошла в вековые пазы своей коробки.
«Дичаю» — оглушенная наступившей тишиной вслед девушке усмехнулась женщина. — «И еще непонятно, какие именно из моральных моих принципов сейчас облущиваются фресками прошлой жизни — сохранить верность или не нарушать чужих границ?».

                                                                                ***

Утро третьего дня начинало казаться все тоскливее в сравнении с жизнерадостностью Бьянки, пока не оборвалось со всей природной непосредственностью последней. Несмотря на мокрый снег, она гордо вела мимо дома ватагу племянников, заметив же в окне Даниэлу, что-то скомандовала, и банда послушно свернула во двор.
Даниэла спешно шагнула распахнуть дверь — «детям, наверное, не стоит в такую погоду на улице долго…».
— Мы идем к пани Госе! — не думая входить в дом, заголосили сразу несколько детских глоток, по двору прыгали довольные горошины. — Ее коза окотилась вчера! Двойня! Двойняшки! Козлятки-близняшки!
— Тихо! — со смехом в строгом голосе Бьянка успокоила подопечных. — Если вам интересно… пойдем с нами, Даниэла, может быть, ты и видела уже или вовсе не любишь коз, но таковы местные развлечения, и они по умолчанию включены в трансфер.
— Пой — дем — па — ни! — слаженно, как по команде заскандировала ребятня.
Мысленно говоря самой себе, что в большей степени согласию способствовал вид мокнущих под дождем детей (хотя, у нее никогда не было особо щепетильного отношения к маленьким человечкам), Даниэла сняла с вешалки плащ и, надевая его на ходу, покинула теплую ауру дома.
— Ведите! Вперед!

Решение уехать в глушь в межсезонье отчасти было спонтанным, отчасти продуманным, но как показали ответы Габи — последней составляющей в том решении, видимо, было недостаточно.
«Хотя, сейчас уже сложно сказать, чего в большей степени не хватило — продуманности или желания самой Габи что-либо решать, вникать в проблему, которой она то ли не замечает, то ли не хочет замечать».

Прикрывая лицо ладонью от мокрого снега с дождем (или дождя с мокрым снегом), Даниэла чувствовала себя странно и одновременно счастливо — неожиданно свободно, как в самом начале своей журналисткой практики или даже до нее, во время поступления и студенчества. Позже по роду занятий (и велению любознательной натуры) Даниэла объехала, наверное, уже весь земной шар. Жадная до новых впечатлений и умеющая об этом красиво рассказать, Даниэла не уставала знакомиться с новым, находить в видимо-обычном уникальное и делиться об этом с миром посредством слова.

«В одной из первых командировок самой уникальной моей находкой оказалась фотограф от конкурирующего издания, — улыбнувшись прошлому, женщина согрелась от собственной улыбки. — Да — это была судьбоносная встреча. Назад мы вернулись вместе… мы…».
Какие-то кадры из жизни каруселью и не в хронологическом порядке всколыхнули сознание, кольнули сердце.
«Что же случилось потом? — глядя в никуда, задается в сотый раз вопросом та, что еще любит. — Пресловутые время и привыкание, невероятным образом превратившие интересное в нудное, рутинно-обязательное, а нежную и страстную, до придыхания, привязанность во что-то тяжелое и вязкое?».
«Или что-то иное? — не находя пока ответов, словно время их еще не пришло, Даниэла тяжело вздохнула. Идущая рядом Бьянка повернулась, спрашивая глазами — «что-то случилось?».
«Да» — мысленно трепыхнулось уставшее сердце.
— Нет, — Даниэла отрицательно покачала головой, почти улыбнулась. Девушка улыбнулась в ответ и отвлеклась на детей.

«Найти себя» — миллионная армия коучей ежедневно выходит в бой под этим хлебным флагом, миллиардная была бы библиотека, собери кто в одном месте все труды, мало-мальски подходящие к этой теме. Люди с незапамятных времен ищут смысл жизни, свое предназначение в этом смысле (когда не ищут исключительно удовольствий). Но случается еще и так, что найденный было «верный путь» вдруг исчезает, словно истончается на карте реальности и в конце концов вовсе пропадает в тумане, не факт, что более важного, скорее, надоедливо-насущного. Остаются растерянность, паника, депрессия, неожиданные загулы, а то и болезни.

Последние примерно два года у Даниэлы были похожи на американские горки с вышеозначенным маршрутом. Чувствуя неладное, читая его по всем приметам, Даниэла привычным способом изначально искала ответы в книгах, статьях, на форумах, загонялась в работе, но командировки все чаще перемежаются с полной апатией вместо горячих ранее встреч. Непонятные простуды, неконтролируемое раздражение — «а хуже всего то, что мы с Габи перестали друг друга слышать, и наша здешняя невстреча — еще одно тому подтверждение».

+1

6

Пропуская шумную компанию в дом, Даниэла улыбалась в ответ на какие-то ребячьи слова, обращенные к ней, но не слушала их, просто согласно кивала. Мимо ее собственных притаившихся чересчур взрослых дум проплывали яркие детские образы, забавные милые мордашки с горящими от любопытства и предвкушения глазами — «они познают мир. Они живут сейчас каждым мгновением, а мы с Габи давно принятыми оптимальными шаблонами — вот и вся разница».

Оставшись в тишине (после звона детских голосов слух не сразу адаптировался к их отсутствию и первые секунды еще сам себе воспроизводил эхо отзвучавшего), Даниэла постепенно начинает улавливать на слух шорох дождя. Мокрый снег с разбега шлепался о крышу, защищающую крыльцо от его небесного посягательства и от досады превращаясь в воду, послушно стекал в желобки.
«Тоже своего рода алгоритм» — кутаясь в промокший плащ, Даниэла усмехнулась себе о том, что почти расслышала тайный ритм/код ударяющихся о крышу капель небесной воды и мокрого снега.

«И почему сразу осуждать в негатив присутствие шаблонов? Они тоже нужны, хотя бы как предохранители от лишнего и необдуманного расхода энергии…».

Оставив мысль на полуслове, Даниэла честно себе признается, что устала и вовсе не хочет сейчас играть в слова ни с кем-либо, ни даже с собой. Тем более, что себя не переспоришь — зубы заговорить себе можно в два счета, а вот переубедить гораздо сложнее — «да и нужно ли сейчас мне это? Ни первое, ни второе не поможет в себе разобраться».
Глядя вдаль на холмы в призрачной непогоде, так похожей на ее внутреннее состояние, Даниэла покачала головой сквозь дымку собственной грусти: — «Я запуталась в своем словоблудии. Я совсем потерялась, Габи. Я ведь тебя и звала сюда, чтобы в тишине нам ничто не помешало выслушать и выслушаться. Ну почему ты не слышишь? Или не хочешь…».

Приглядываясь к своим мыслям, Даниэла видит, чувствует, как поднятая взвесь обид превращается из киселя горькой сажи в плевочки мокрого снега… с разбегу шлепаясь о крышу, он от досады становится водой…. замкнутый круговорот <s>обид</s> воды в природе.
«Я опять ошиблась. В словах ли, в чем-либо еще? В том, что слышала лишь себя… — ты ведь не любишь Хель, а тем более в межсезонье…».

Да и дело не в Хеле.

Вытянув руку, Даниэла ловит в ладонь капли, падающие с крыши — они разбиваются на более мелкие, часть пылинками оседает на рукаве, другие стекают дальше между пальцев; холодно.

Закольцевавшись в собственных мыслях, Даниэла не сразу услышала голос Бьянки. Лишь когда плеча коснулась ладошка, удивленно обернулась.
— Да…?

Странная она девушка — глазами говорит одно, вслух совершенно иное, о чем думает, даже предположить не возьмусь. Даниэла спешно пытается «вернуться» в текущее «подключение» из своей то ли рассеянности, то ли перезагрузки. Она выбирает второе — проще понять слова на слух, чем целые абзацы фраз, зашифрованные взглядом. Бьянка улыбается в ответ, представляет друг другу хозяйку и гостью.
— Пани Гося, пани Даниэла…
— Очень приятно, — пожимая крепкую, сильную руку, Даниэла с интересом глядит на «общую мать всех поляков», ибо стоящая перед ней женщина гораздо больше, чем хозяйка, мать, жена, человек — пани Гося, это явление вне времени и пространства, как божество вечно древняя и вечно молодая. В ее негромком «Добро пожаловать» одновременно спят минувшие века и рождается будущее. Она вся есть спокойствие и энергия, она жизнь, обрученная со смертью…
«И вряд ли догадывается о той чуши, что поднялась в не самой умной голове» — приняв приглашение пройти в дом, Даниэла прикусила язык, последовала за пани Госей в пахнущее свежим хлебом тепло жилища. Бьянка широко улыбнулась и, пропустив дам вперед, задержалась закрыть входную дверь.

Глядя на бесшумно движущуюся впереди фигуру, Даниэла со странным полусерьезным настроем думала о том, что спокойная в своей уверенности, силе и сознании истинной правоты, пани Гося могла бы легко стать не только «мамой всех поляков», а заодно и символом «земли-матери». Что-то хтонически вечное в ее этой непоколебимой правде жизни, тянущееся спиралью ДНК сквозь века, цивилизации и бог знает, какие еще вехи.
«Добрая строгость, достоинство, знание, мудрость… Я и слов,подходящих сейчас не найду» — посетовав себе, Даниэла мысленно и с некоторым облегчением отложила черновик будущей статьи в соответствующий уголок памяти. Продолжила путь уже в компании ребятни, изо всех сил старающейся не шуметь — «или не взорваться от напряженно хранимого молчания. Остается надеяться, что мама-коза и ее новорожденные детки не испугаются этой потрескивающей электрическими разрядами тишины больше, чем гипотетически должного испугать их шума».


…Ясли. В теплушке пахло сеном и молоком. Два забавных пушистых комочка на тоненьких ножках смотрели на людей с таким же любопытством, с каким человеческие детеныши глазели на новорожденных козлят. Рогатая мама, тоже спокойная не первым своим материнством, жевала клевер и если косила глазом, то лишь на хозяйку, возможно, уже записанную в ее козьем мире странной родственницей…

— Я видела маленьких львят в африканской саванне, белых тигрят в Дальневосточном питомнике, от роду суточных и безумно милых, много чего еще я видела, но вот такого касания с собственной историей… — странно растрогавшись, Даниэла призналась мудрой пани Госе в том, в чем в общем-то не собиралась признаваться, о чем не задумывалась никогда.
«Даже странно, насколько сильно может взволновать такая детская забава, как экскурсия в ясли. Теория Юнга о генетической памяти в действии?» — ощущая в душе, если не сказать в собственной крови, бегущей по венам, нечто неописуемое, а потому странное, Даниэла не удержалась, разоткровенничалась. Она не задавала вопросов и не искала ответов — просто говорила, будто освобождала душу. Возвращаясь к «себе» в этот вечер, она уносила от пани Госи дар гораздо более ценный, чем узелок уникального и вкуснейшего сыра — частичку души, освобожденную и ожившую маленькой звездочкой. Там, где давно было слишком темно, незаслуженно тихо, теперь струится ровный матовый свет и звучит на древнем языке песня.

«А я возвращаюсь домой туманным вечером, дышу сыростью и улыбаюсь — кому не знаю, но широко и от души, как самый бестолковый дурашка» — Даниэла пропустила момент, когда ребятня с Бьянкой во главе покинули приветливый дом, пани Гося ее задержала и разумеется, ей нельзя было отказать, да и не хотелось. Разговор с этой женщиной, неважно о чем, сам по себе оказал целебно-успокаивающее воздействие.

Чувствуя, что пазл «найти себя» неожиданно совершил первый, а может быть, уже и второй шаг к одноименной картине, Даниэла с нетерпением ждала Бьянку в наступающем после экскурсии вечере. Зажигая в очередной раз свечу, вставляя ее в старый фонарь, она делала это целенаправленно для Бьянки. Хотелось хотя бы таким смешным способом отблагодарить девушку за нежданное и очень нужное теплое и живое участие — «было бы у меня двадцать таких фонарей, я бы улицу ими увешала между нашими домами».

Защелкнув дверцу, вышла в промозглую тьму, водрузила свой маяк на подобающее ему место, огляделась — желтые огоньки деревеньки, словно в вате, тонут в тумане и тишине.

Даниэла вернулась в дом, села у камина и принялась ждать абсолютно непривычным для себя, нехарактерным способом — без каких-либо иных занятий, а просто глядя на огонь. Она даже мысли свои все согнала в резервацию и закрыла за ними ворота. Только языки пламени, становясь все меньше и все больше превращаясь в угли, скользили во взгляде, в пространстве.

Своеобразная медитация, как сон наяву. Даниэла затруднилась бы в определении — сколько времени она провела в полном безмыслии, но лишь когда стенные часы пробили полночь и вывели ее из созерцательного оцепенения, стало очевидно, что фея местных широт сегодня уже не появится.

«И это понятно — столько гостей» — решив в этом случае переключиться на работу, оправдывала девушку Даниэла, негласно убеждая себя, что вовсе не ждет ее легких шагов, а просто… Пробегая глазами набор электронных символов — набросок к новой заказной статье, Даниэла не знала, что «просто» и никак не могла себя заставить после медитации на огонь считывать буквенно-словесный смысл. Раскиданные по электронному листу группки латинских знаков оставались китайской грамотой, недоступной восприятию.
«Что же делать, если душа незапланированно переполнилась впечатлениями? Вроде и событий с горсть — тихая деревенька в дожде и тумане, пять домов, новорожденные козлята, беседа, кажущаяся на первый взгляд не сложнее любой из иных повседневных…».

…Бьянка живет вместе с матерью в Геттингене. Родители не развелись, просто в один момент поняли, приняли и отпустили друг друга в отличный от общего путь. Кшиштоф не хотел да по большому счету не мог уйти с Хеля, пытался — не получилось. Магда пятнадцать лет прожила здесь словно один день — цитата, а потом, тоже цитата — сделала новый вдох.
«…И с тех пор у меня появилось два дома. Они до сих пор нежно любят, но быть вместе не могут, хотя оба всегда оговариваются, что в жизни нет ничего окончательного кроме смерти, и пока оба живы все еще может случиться, — Бьянка пожала плечами, отвечая скорее себе, чем Даниэле. — Я приезжаю к отцу на каникулы несколько раз в год. Мама всегда со мной передает «частичку себя» — книги, которые однажды свели их вместе, которые однажды развели врозь».
Редкий специалист по древнегерманским, древнегреческим и еще каким-то языкам, библиограф, получила «предложение мечты» — место в Геттингенском университете. Остается загадкой — чем эта необычная женщина занималась здесь пятнадцать лет? Но этот вопрос Даниэла не задала, не успела — новая информация о том, что Бьянка, закончив исторический факультет, изучает теперь философию, слегка выбила из колеи и откровенно насмешила. — «Как тебя угораздило?».
На что девушка отреагировала совершенно непредсказуемо.
«Думаешь, не потяну?!» — зазвенел ее голос обидами из тех, что крепко занозами входят в душу и не отпускают потом… даже мысленно Даниэла не хотела произносить «до самой смерти», оно осталось в параллели, но все равно набросило тень присутствия.

«Вот тоже, наверное, была чья-то невинная шутка» — шлепнулось оплеухой позднее осознание собственных слов.
— Конечно же нет, — примирительно ответила Даниэла, стараясь изо всех сил преодолеть свалившуюся на них неловкость. — У нас на журфаке тоже были эти старцы к изучению, у меня с ними свои счеты. Ничего личного.
Она глядела на Бьянку со всем теплом, на какое только была способна, а девушка в ответ выглядела остро, не сердито, скорее забавно.
— Но почему ты сказала так? — недоверие сложно побороть.
В честном признании женщина развела руками.
— Не знаю. Стереотипы, видимо. Ты такая живая в сравнении с их мумифицированной мудростью. Но это ни в коей мере не относится к зрелости и прочим умным вещам. В самом деле, многие из них были теми еще приколистами своего времени…

Поверила ли Бьянка словам Даниэлы?
Видимо — нет. Поэтому не пришла вечером, имея законное оправдание — наплыв родственников.
«Да по большому счету и не имея никаких обязательств передо мной! Все, что она делала до этого, происходило исключительно по ее личной инициативе».
— А я ляпнула, не подумав, и обидела светлейшего человечка! Убивать таких, как я, надо, случайными же словами, чтоб неповадно была разбрасывать их!

В тот поздний вечер спать Даниэла пошла в абсолютном ментальном безмолвии — в обиде на саму себя она объявила бойкот каждой мысли, вертящейся в голове, она наказала молчанием ту Даниэлу, что несла непростительную, отвратительную чушь и уснула далеко за полночь, мучимая недовольством собой пополам с головной болью, незаметно и плотно подобравшейся вследствие довольно длительного уже сексуального воздержания. Она уснула.

+1

7

Межсезонье на Балтике, на Хельской, странной косе, где спустя несколько дней пребывания становится непонятно, что это — весна, осень, холодное лето или аномально теплая зима?
Думая, что, наверное, нужно сказать что-то, поговорить о чем-то важном или смешном — Даниэла сегодня, сейчас никак не могла собраться с мыслями.
«Это вчера слова переполняли настолько, что мела все подряд, а сегодняшнее утро переродило меня аватарой Дао Пустоты, поэтому как ни старайся, а ничего путного не получается».

Разве только прислушиваться. К шороху шагов, например, и развенчать миф, что ходьба по мокрой прошлогодней траве совершенно беззвучна, к целой гамме звуков, составляющей тишину.

Шагая бок о бок с Даниэлой, непривычно тихая Бьянка в конце концов первой нарушила молчание и оказалось лишь затем, чтобы оправдать его и продолжить.
— Надеюсь, сегодня тебе не сильно скучно со мной. Я вовсе не всегда… — она утихла, пожала плечами и увела взгляд далеко-далеко, туда, где небо пронзила игла самолета, оставив шитый белыми нитками след. Даниэла знает, что иногда недосказанные предложения бывают гораздо полнее законченных и выверенных. Знала ли об этом Бьянка?

Посмотрев на олицетворяющую сегодня серьезность девушку, женщина привычно уже улыбнулась.
— Я скажу сейчас нескромную вещь, но мне с тобой очень комфортно, приятно и интересно и в таком вот задумчивом состоянии в том числе. Возможно, не поверишь, но я думала то же самое и теми же самыми словами. Сегодня как-то особенно молчаливо.
Вскинув бровки, Бьянка некоторое время шла глядя вперед, а затем отдала этот взгляд Даниэле и будто смотрела на нее из своего прошлого, из прожитого уже однажды дня.
«Словно сейчас перезаписывая его заново» — отметилась тенью слишком легкая для того, чтобы остаться на дольше, мысль.

Дороги не было, девушки шагали вниз по склону холма, по мокрой прошлогодней траве и в какой-то момент негласно пришли к выводу взяться за руки — на всякий случай, вдруг кто поскользнется.
«Правда и страховка в вашем случае весьма сомнительна — скорее, в случае падения одна утянет за собой другую» — прозрачно намекало небо, провожая пару серо-голубым взглядом. Оно же не знало, холодное, как тепло пальцев без всяких намеков, а лишь присутствием и потребностью в этом самом присутствии может коснуться сердца, да так, что в нем родится жар (пусть и неуместный, зато оживляющий).

Дома впереди, кажется, никак не приближаются — они, словно горизонт, с каждым новым шагом отступают назад. Чему Даниэла неожиданно оказалась эгоистично рада. Она ощущала непривычное тепло руки в своей руке, не знала и не могла знать, живет ли подобным вниманием Бьянка в ее ладони, а сама затаилась — это как прикрыв глаза, можно подставить лицо солнечным лучам или издали наблюдать за диковинной птицей — не смутить неосторожным взглядом, хватит с лихвой вчерашних неосторожных слов.
— Дани…
— Как ваши…
Два голоса прозвучали одновременно, но Бьянкин оборвался раньше.
— Прости, — поспешила Даниэла. — Ты…
— Не, — девушка с улыбкой отмахнулась. — Решила задать вопрос просто чтоб не молчать, и вот. Что ты говорила?
Даниэла усмехнулась.
— Будешь смеяться, но я тоже, чтоб тишину распугать.
— Ты про гостей?

Повернувшись посмотреть на попутчицу, Бьянка закусила губу, а затем выпалила, едва дождалась утвердительного кивка.
— Они уехали сегодня утром. Папа повез и останется на ночь в доме у дяди, а я… — ее голос по-птичьему странно дрогнул, — я надеюсь, это не будет звучать неправильно, нагло или понято превратно… Я хотела попросить тебя помочь разобраться с библиотекой и все никак не решусь. Прости! Ты же видела ее — она огромна!

Тихий смех Даниэлы оборвался ее же спешными извинениями.

— Прости! Я не над тобой, — она примирительно подняла ладони. — Я сама не знаю, что-то с нервами. Тут у вас странное место, и конечно же я тебе помогу. Помню я это собрание шедевров.
Бьянка, словно факел в ночи, пылала невидимым, но очень ярким пламенем своих эмоций.
— Папа читает. Переставляет книги в случайном порядке, но требует порядка идеального. Я в каждый свой приезд разбираю полки, а в этот раз никак не могу себя заставить и это как снежный ком. Понимаешь? Копится, копится…
— Да, — подтвердила Даниэла, пожала плечами. — А почему я должна была понять это неправильно?

Она не хотела задавать этот вопрос, он сам вырвался, а за ним немедленно последовал и собственный ответ:
«Может быть, потому, что на самом деле я именно так твои слова хотела бы слышать?!» — издевательским хором взревели все неслышные голоса, живущие в сознании Даниэлы. — «Строгий папа к родне… классика же!».

Хохоча от души, Даниэла делится смехом с небом и вперемешку, взахлеб извиняется — «только не обижайся!».
Из путаного ответа окончательно смутившейся девушки она поняла, что Бьянка боится быть обвиненной в длительных коварных планах по привлечению в свои ряды бесплатной рабочей силы.
— Я боюсь, ты подумаешь, что я вертелась все это время рядом, чтобы потом просить об одолжении.
— Тогда уже требовать на полном законном основании! — давно так не смеялась Даниэла и тем сильнее, чтобы заглушить, наконец, дурацкий хор в собственной голове.

— Я помогу, — взяв за плечи смущенную девушку, она заглядывает в глаза и подтверждает согласие едва уловимым кивком. — С твоим океанищем книг справимся в два часа. Ты сейчас хочешь начать? Бьянка?

А девушка хлопает ресницами — она не ожидала быстрого и слишком бурного согласия, поэтому растерялась — это же очевидно!

— Ну… да… — неуверенно растягивает ответ, а сумасшедшая Даниэла мысленно пляшет канкан: — «Вот что ее грузило! Книги! А не то, чего я навыдумывала!».

— Если ты не устала, — голос Бьянки становится тверже, осязаемым.

— Нет, — отсмеявшись, отвечает первая. — Я же последние дни только и делаю, что отдыхаю да отъедаюсь.

И чувство юмора возвращается вслед за решенным вопросом.
— Обед я тоже планировала включить в рабочий процесс, — обычно уже хмыкает Бьянка. — Боюсь, ты так легко согласилась, не представляя просто объема трагедии, но назад пути нет, и мы идем ко мне. То есть, к нам. Эээ, то есть идем и всё!

— Ведите, пани Философиня, — отвечает Даниэла. — Я принимаю свою библиосудьбу с улыбкой и спокойствием, свойственным этим местам. Идемте.

+1

8


море уходит вспять
море уходит спать ©

Смежив веки, Даниэла глядит и глядится в себя, как во времена сомнительных практик по «видению с закрытыми глазами».

Тепло. Тихо. Холодно.

Душа притаилась и будто даже не дышит. Моря отсюда не слышно, хотя ощущение его присутствия не исчезает даже во сне.
В темноте век проступают краски дня, но это уже не грезы — память.
Вот здесь мы с Бьянкой стоим на вершине холма. Ветер несмелым влюбленным целует лица, ветер касается наших волос, запускает пальцы в них, перебирает прядки…

…Она на вкус оказалась такой же свежей, как этот ветер…

Убежденная атеистка глядит в небеса, словно читает по памяти книгу. — «Споря о том, что лишь человек настоящий творец и хозяин своей судьбы, я сейчас за ней не успеваю — сначала творю, а затем, окидывая взглядом отрезок пройденного, прихожу в настоящий ужас от сотворенного».

Наваждение?

Глупость?

?


В доме было тепло. В большой зале, прямо на паркетном полу вальяжно раскинулось солнце. Книжные стеллажи растянулись перед Даниэлой в широченной насмешливо-издевательской улыбке — «Как тебе такое, библиограф-любитель?».

— Хорошо, — сняв плащ, новоявленная библиотекарь подтянула рукава свитера. — С чего начнем?

Куда деть дальше плащ, она не знала и шарила взглядом по комнате.

— Думаю, с кофе и построения плана, — Бьянка забрала у Даниэлы верхнюю одежду, шепнув, — располагайся пока, я сейчас.
Но первой не терпелось заняться книгами. Даже странно — какая страсть вдруг проснулась при мысли о собранном здесь немыслимом богатстве. Прямо дрожь била от той страсти! Любопытство с предвкушением моря интересных открытий разошлось не на шутку. Взгляд скакал вдоль по полкам, сверху вниз по корешкам — он похож был на отпущенный с нитки воздушный шарик, летел во всех направлениях сразу и не представлял, что могло бы остановить его, пока не споткнулся о зачитанном когда-то едва ли не до дыр экземпляре. Черно-белый корешок, знакомый взгляд автора, растиражированный офсетной печатью, год такой-то…
— Знакомая вещь! Надо же!

Зачем-то Даниэла оглянулась, прежде чем шагнуть в заинтересовавшем ее направлении, затем осторожно сняла с полки книгу. Не то чтобы не веря себе, скорее, как при встрече со старым другом, глядела во все глаза в его лицо, ища отметины времени или старые щербинки, прислушиваясь и, наконец, рассмеялась:
— Психология бессознательного! Ну конечно! Чего же еще я могла ожидать?
Скорее почувствовав, чем услышав появление Бьянки, Даниэла обернулась и… удивилась?

Она могла бы поклясться, что вот только сейчас, в это самое мгновение впервые увидела девушку, если бы только успела вставить хоть одно междометие в сорвавшийся в бешеный поток времени. Слова иногда срываются с языка, опережая все поздние предостережения разума, сердца или чего иного. В данной же ситуации они полетели просто потому, что были уже произнесены Даниэлой до того, как она успела увидеть новую Бьянку — «или увидеть ее заново?».

— …мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании… — оживив своим голосом утверждение, произнесенное много лет назад не здесь и не женщиной (имеет ли гендер важное значение для ученого — я подумаю об этом позже).

— Браво! — Даниэла как за соломинку ухватилась за собственную, прозвучавшую уже фразу и книгу в руках. — У меня когда-то был точно такой экземпляр издания. Только затертый по краям и со сбитыми уголками — кто-то забыл его на сидении автобуса, а водитель отказался брать, ворча на всех безголовых студентов.

За время отсутствия девушка успела переодеться в домашнее платье, а сейчас несла в руках поднос с чашками, угощением и кофейником, отметила кивком слова Даниэлы.
«Но когда она успела так измениться внутренне?!» — стучало, переходя в набат, в голове женщины. Онемев, она приглядывалась внимательнее, пытаясь понять или прогнать наваждение.

— Вот как? — пройдя через комнату, Бьянка осторожно опустила ношу на стол и принялась выставлять с подноса чашки.
— Удивительно, но именно этот экземпляр из всей библиотеки я помню лучше всего, — ответила она «через спину». — Это один из купленных лично мной — требовался для доклада и совершенно случайно попался на распродаже. Я тоже тогда смеялась, как ты сейчас, и шутила о бессознательном, хотя, глубоко в душе было вовсе не до шуток…
Шутка ли, оказаться в ситуации, когда мир внезапно меняет свои полюса, а ты даже не успеваешь понять, что произошло, как теперь жить, равновесие и то удерживаешь бессознательно.

Бьянка говорила, с легкостью заполняя пространство словами и образами прожитых моментов, она ничуть не изменилась, была прежней, но в какой-то момент Даниэле неожиданной и в чем-то даже предательской открылась истина, с самого начала бывшая на виду, оставаясь при этом надежно замаскированной, скрытой — под легкостью тона и невесомостью голоса Бьянки.
«Это не паранойя, — слушая девушку, сама себе мысленно ответила женщина, — и не злой умысел. Это, может быть, даже не осознанный в полной мере способ убежать, укрыться от душевной боли, тянущейся, видимо, достаточно давно. Что-то было там, в ее прошлом. Оно тянется следом, а она геройски живет напоказ и вовсе не привыкла, просто научилась скрывать и скрываться, но это как смертельную рану заклеить скотчем» — жестоко, бессмысленно, бездейственно.

Психотравма по Фрейду, так фантастически или предсказуемо затесавшемуся в разговор своим бессознательным или Перлзовская теория незавершенного гештальта (тоже, кстати, частично основанной на изысканиях дедушки Зигмунда) — «вот почему философия! Самолечение чистой воды!».

Сервировав стол и вряд ли догадываясь о живом внутреннем диалоге своей гостьи, Бьянка подняла глаза на подошедшую ближе Даниэлу — в них плескалась темная энергия, они были полны самых разнообразных чувств, ставших теперь Даниэле более понятными, но все равно остающимися тайной за множеством печатей.
— Немного не по себе было от совпадений, — почти тихо произнесла девушка, глядя больше, чем просто в глаза, заглядывая прямо в душу и видя там, в чужой истории, свое недопережитое прошлое с дикой тоской о будущем. — Так было…
— а… — выдержав невольную паузу из-за пропавшего внезапно голоса, Бьянка вдохнула глубже и продолжила вопросом. — У тебя так бывает?

«А меня ли во мне она видит?» — мелькнула совсем уже странная мысль и мгновенно оставила след в душе Даниэлы. В подтверждение новой теории тут же посыпались факты и завалили с головой.

— Бывало, — не успев сама осознать еще собственную реакцию, ментально отстранилась женщина. Внешне это практически никак не отразилось, разве что голос стал… не холоднее, не официальнее, но прозвучал иначе.
Все улыбки, диалоги, вся история последних дней сдвинулась стереокартинкой и приняла совершенно новую интонацию.
«Девочка кого-то недолюбила или кто-то ее и теперь пытается втиснуть живую меня в посторонний образ. Глупо на самом деле вышло… — не разозлилась, но подосадовала себе Даниэла. — Очень глупо с моей стороны было не доверять интуиции, а принимать за правду обманные речи… понятно, что с книгами много работы, но вовсе не это заставило милую Бьянку врать, а меня ей верить».

— Груши? — еще холоднее улыбнулась Даниэла, рассмотрев угощение.

«Уйти прямо сейчас?» — чертыхнулось что-то внутри, но женщина не двинулась с места.

— С маскарпоне… — растерянно отозвался голос девушки. Глядя на Даниэлу, Бьянка тонко чувствовала все невидимые изменения и тщетно, срочно силилась понять, что вдруг произошло и главное — почему?

— Любишь готовить? — сев за стол, Даниэла поняла, что перед ней на блюдце лежит настоящий кулинарный шедевр, гениальный в своей незамысловатости. Три печеные грушевые половинки, заполненные итальянским сливочным сыром, политые винным сиропом и присыпанные корицей. На несколько секунд — это великолепие, нырнувшее в Даниэлу запахом и вызвавшее самый невероятный прогноз предстоящего вкусового восторга, затмило собой все — и темную сторону улыбок Бьянки, и неответы Габи, и даже какой-то незначительный (раз он сумел потеряться) смысл жизни.
— Невероятно! — восхищенно произнесла женщина.

Голос девушки слегка приземлил Даниэлу, а какие-то искорки в интонации даже заставили почувствовать себя виноватой — «нашла дьявола в ангельском обличии? Молодец!».
— Сливки? — Бьянка разлила по чашкам кофе и ждала ответа.
— Нет, прости, спасибо, — торопливо ответила Даниэла, — не ожидала такой роскоши, дар речи теряю.
Новый баланс выстраивается теперь не так легко, как терялся. Бьянка улыбнулась лишь уголками губ, села напротив.
— Да, иногда я люблю готовить, — ответила она на предыдущий вопрос, взяла маленькую вилочку, повертела ее в пальцах, глядя на аналогичные Даниэлиным три грушевые половинки.
— Что-то не так? — желая уже приступить к пробе, но сдерживаясь нерешительностью Бьянки, Даниэла удивленно выгибает бровь. Девушка вздыхает и поднимает на женщину заговорщический взгляд.
— Не то чтобы… — растягивает она, собираясь с мыслями. — Просто я люблю есть это руками! Всегда любила.

Взяв в одну руку блюдце, второй Даниэла берет грушу и уже ничем не сдерживаемая вонзает зубы в печеную мякоть, чем вызывает детскую радость в глазах и улыбке Бьянки. Следуя примеру Даниэлы, она тоже приступает к еде, а тени и сомнения остаются далеко за бортом.

— Мы с мамой сдаем угловую комнату в нашей квартире одной женщине, она кулинар, работает в ресторане…
Когда первый приступ восторгов отступил на полшага и вернул девушкам способность вести беседу, посчитала нужным пояснить или просто поделиться Бьянка.
— Иногда она устраивает нам настоящие мастер-классы, как быстро и без особых усилий приготовить подобные шедевры.
— Святая женщина, — облизывая кончики пальцев после первой полугруши, пропела Даниэла, — ибо это божественно, а вы, Бьянка, после этого прямо язык не поворачивается сказать «ты».
— Да, да! Говори! — рассмеялась девушка, запила свой смех глотком кофе.
— Ты невероятна, — улыбнулась совершенно случайная в этом доме гостья, задержала взгляд на образе Бьянки, сидящей напротив — полная жизни, энергии, любви, их же отчаянно жаждущая, она навсегда останется в памяти именно такой, а затем опустила глаза в черноту своего горчащего напитка, но и в нем ей виделся овал лица, губы в слегка неуверенной улыбке и огромные, светящиеся жизнью глаза.

Бьянка, в свою очередь, тоже исподволь глядела на женщину размышляя о своем.
«Она догадалась? — бился в жилке у виска вопрос, внимание, полускрытое ресницами, словно подглядывание в замочную скважину — каждую секунду готовое сорваться прочь или нырнуть под маску. — Возможно».
«Но не ушла! Осталась здесь…» — взгляд неслышно скользит с пальцев Даниэлы, аккуратно держащих тоненькую фарфоровую чашку за ручку, выше, касается кисти, запястья, ныряющего дальше в рукав свитера. Видением возвращается вечер тремя сутками ранее, когда Бьянка была уверена, что в задержке поезда и постоянных проволочках в пути ее исключительно вина, ибо она не хотела на Хель — уже однозначно наметив его конечным пунктом своего жизненного пути.

«И одновременно с этим я хотела нырнуть в его межсезонное забвение как можно глубже, чтобы забыть и забыться, утонуть в нем, не думать, не помнить… — еще аккуратнее и почти не дыша Бьянка касается взглядом точки возле самого ушка склонившейся над своим кофе женщины — всегда хотела поцеловать там тебя, вызывая дыханием изощренную пытку щекотливого удовольствия… и коснусь, вот увидишь!».
«Даже если это будешь не ты! — взяв со стола свою чашку, Бьянка делает глоток предвкушения и с улыбкой отвечает взгляду Даниэлы. — Потому что случайностей не бывает».

+1

9

— Я составила каталог, — после кофе Бьянка показывает Даниэле несколько печатных листов, — вот здесь литера шкафа, а здесь циферки полок. Можем разделить пополам или я, поскольку многое знаю здесь даже просто зрительно, возьму себе больше.

Даниэла запротестовала было, но затем сошлись на том, что ближе к финалу разделят оставшуюся ответственность, и успокоились.

«Если можно так сказать» — о спокойствии Даниэла даже мысленно уже не заикалась — слишком искрило между ней и Бьянкой, причем обе старательно делали вид, что ничего не происходит, что все эти вспышки в небе не больше иллюзий, а то и вовсе обман зрения. — «И вместе с ним слуха, осязания и разума в целом».

— Я начну с этого края, а ты можешь от середины или наоборот, — предложила Бьянка на выбор два разных комплекта каталожных листьев, — что, впрочем, ничего не меняет.

С каждой секундой Бьянке явно становится все жарче — кожа матовая, глаза блестят.
— Я открою окно, — то ли грозится, то ли предупреждает. Вместо ответа Даниэла стягивает с себя свитер, поправляет ворот блузки, да приглаживает вставшие дыбом волосы. Если бы вместе с ними пригладился кавардак в голове, было бы и того замечательнее, но нет — бестолковая ярмарка лишь набирает обороты, и точка невозврата, похоже, давно пройдена — тормоз сломан, компас разбит…
— Как в том… — Даниэла ищет глазами по корешкам книг, — где-то здесь было…
— Пьяный корабль? — Бьянка глядит на находку со странным ужасом, — тебе, ты… (она же не может сказать, что этим произведением бредила та, чья внешность иронией гадкой судьбы невозможно схожа с внешностью Даниэлы).
— Не, не мое, — листая страницы, женщина видит лишь буквы, — но пришло на память… — расставив ноги, будто под ними вместо пола раскачивается палуба, она, наконец, находит стих и теряет голос от того, что слова и фразы кажутся ей бессмысленным нагромождением.

— И где, окрасив вдруг все бреды, все сапфиры, — не глядя в книгу, на память цитирует Бьянка, — Все ритмы вялые златистостью дневной,
Сильней, чем алкоголь, звончей, чем ваши лиры,
Любовный бродит сок…

Поднимая глаза на девушку, Даниэла успевает заметить вызов в ее взгляде, прежде чем маска снова скрывает истину. Это злит.
— Хорошо, — она резко схлопывает книгу и ставит на место. — Продолжаем.

Проходя в обратном направлении от окна, Бьянка предлагает Даниэле воды, заодно почти дежурно интересуясь:
— Что-то непонятно?
Даниэла и вправду слегка залипла над своим списком.
— Да вот как тебе сказать… — буквы скачут перед глазами, разгоняемые сердечной чехардой. — Вот эти философы с их непроизносимыми немецкими первоисточниками. Стыдно признаться, но…

-…ээ? — осторожно шагнув еще чуть ближе, вдохнув тайком запах горячей кожи Даниэлы, ее духов и ее дыхания, Бьянка глянула в лист каталога, украшенный первыми карандашными пометками и… нервно рассмеялась. — Да, это же сущие дьяволы! Может, поменяемся? Я отдам тебе своих лириков… — она упорно глядит лишь в печатные строки списка, а Даниэла отрицательно качает головой.
— Нет уж! Хватит с меня драм. Пусть лучше будут приспешники сатаны и прочие несущие свет, с ними зачастую проще договориться.
Пальцы аккуратно вытягивают лист из руки девушки.
— Вот как? — выдохнула Бьянка и, подняв голову, посмотрела прямо в глаза.
«Мы о чем?» — забилась в них паническая мысль.
«Слишком близко» — мелькнуло общее, но ни одна из участниц диалога не сдвинулась с места.
— Значит, Шекспиру предпочтешь Ницше? Или того лучше — дедушку Фрейда? — выстрелив, наконец, вопросом, Бьянка с забавным ребячьим задором ждала ответ. Ответа требовал совсем не ребячий терпкий запах ее кожи, завившиеся от влаги волосы у висков. Так отчаянно источают аромат цветы перед грозой, и мир буквально хмелеет от их медового запаха.
— А между Шекспиром и Фрейдом было бы занятно устроить дискуссию на тему любви и прочих человеческих аномалий, — немного невпопад отвечает Даниэла. Непонятный страх нереальной высоты рождается в ее сознании, тронутом цветочным опьянением. Словно обе они стоят сейчас на соседних горных вершинах, а вокруг, свесив ноги, на облаках расположились отцы психоанализов, мастера драм и прочие инженеры душ человеческих с разным успехом и в разное время претендовавшие на глубинные знания в области чувств. С умным и важным видом они веками объясняли женщинам, как именно нужно любить и зачем при этом необходимо страдать, что те просто чересчур чувственны, потому истеричны, непредсказуемы, подлы, непонятны и вообще лишь завидуют…

— …правда, — одним лишь движением прошептали губы девушки — голоса не было. В тишине взгляды вились лентами, невидимыми связями легло время, став осязаемым, насыпалось в тела причинами, расплавило их в олово и слепило заново поводом.
Так открывается зрение сквозь закрытые веки, зажмуренные от щекочущего нервы чувства полета в такой высоте, где не ступала нога космонавта, сандалия бога.

На шаг вперед со своей вершины — девушка не глядела в глаза, вся собралась в ямочке между ключиц Даниэлы — ворот распахнут, запах… сплошным искушением возможности недозволенного.
— Шагая по воздуху, страшно упасть, но не страшно в итоге разбиться, — поступившись своей вершиной, Даниэла протянув руку навстречу — её ладони коснулись губы Бьянки, неожиданно. Прикрыв глаза, Бьянка котенком, щекой огладилась о предложенную ладонь, да так и осталась в ней, замерла.

…время-пространство гулко стучит, наверное, сердцем…

Проведя большим пальцем по щеке Бьянки, Даниэла скользнула к подбородку и чуть подняла лицо к себе. Девушка не противилась, но будто здесь и не здесь.

«Не смотрит в глаза и глаз не закрывает, — мысленно объясняет себе Даниэла, — живет где-то между, где-то в задержанном на предельной ноте дыхании огоньком на ладони — чуть смелее вдохнешь — разгорится в пожар, а выдохнешь — вовсе погаснет, не отогреется после».
Ни при чем здесь любовь. Ни мораль со своими моральными догмами. Жизнь она много сложнее и проще элементарного.

Коснувшись кончиком носа кончика носа, Даниэла встречает мерцающий, чем-то сродни паники взгляд — не тонет в нем, восхищается, растворяется в нем и становится ближе зарождающейся катастрофы. Замерев в своей невесомости, Бьянка неуверенно делает вдох — так переживший клиническую смерть впервые дышит осознанно. Странно.
Уголки губ неуверенно поднимаются в тень улыбки. Даниэла касается этой тени губами, взгляд туманится поволокой — в тумане границ не видать, только небо вокруг да облачность сегодня в разы выше нормы.

<i>Закрыв глаза, Даниэла чувствует время — эти гигантские песочные часы, подвязанные вместо утерянного маятника к цепочке причин и следствий.
«Это сейчас он стучит ошалелым набатом, а в том моменте тихо замер, прислушиваясь к едва уловимому звону касаний, потому и пропал потом в бесконечности».
</i>

Слегка отстранившись, Даниэла с Бьянкой видели заново происходящее — будто позволено стало видеть гораздо больше, чем диктуют обычно приличия. Например, как нескромно скромное платье, обнимающее плечи Бьянки, или бессовестен ворот Даниэлиной блузки, расстегнутый непростительно на две пуговицы сверху.
Во второй волне поцелуй случился жарче, смелее стали руки, хотя и с легкой оглядкой, как самолет, бегущий по взлетной полосе — еще может, пусть и не сразу, но остановиться.
Впрочем, любые остановки уже из области фантастики.

«Мысленно мы сто раз уже были вместе и даже в этой самой комнате, — шуршала шепотом одежда, сползая с Бьянкиных плеч. Пробуя их на вкус совсем легким касанием губ, Даниэла чувствовала в нем перчик вины и пикантность измены, — теперь осталось лишь повторить свои сны, уже нарушившие все табу за нас».

Прижатая к книжному шкафу, под завязку набитому вековой мудростью, Бьянка не скрывала себя с какой-то отчаянно смелой искренностью, которая вряд ли была знакома античным философам или их немецким коллегам — ни один из этих достойных мужей не мог знать, что чувствует девушка, когда ее тела касаются желанные губы самой невероятной в мире женщины, как плавится и горит кожа невидимым жаром, меняет природу кровь и становится морем двойной сопричастности… замерев на секунду, чувствуя на своем бедре тепло ладони — оно скользило вверх, Бьянка закрыла глаза и на ощупь удержалась за какие-то полки, давая теплу скользнуть внутрь. Глубоко вдохнув, обе поняли, что нет земли больше и ничего с ней не связывает, лишь полет, возрастающая высота, и от высоты этой хочется кричать, кончая слишком быстро, Бьянка выгнулась в руках Даниэлы, укрыла растрепавшейся шалью своих волос, выдохнула — «прости» и, вздрагивая накатывающими и отступающими спазмами, медленно затихла.

+2

10

Сквозь веки к памяти пробивается свет — должно быть утро.

Нет, им никто не помешал, как это обычно бывает в дешевеньких мелодрамах. Никто не стучался в дверь, не подглядывал в окна. Поддерживая ослабевшую Бьянку за талию, Даниэла, словно в бесконечность, вглядывалась в ее лицо — лик блаженства, когда ни масок, ни эго с земными его якорями. Нет ничего на земле удерживающего, потому что в этот момент ты сама являешься всем.
«Интересно, какова на вкус нирвана Бьянки?» — нежность улыбкой слетела с губ Даниэлы, отразилась светом в приоткрывшихся глазах девушки. Приходя в себя она прежней уже не останется, а сейчас еще летит…

— Я, прости… — окончательное возвращение в мир Бьянка начала с извинений.
— Переживу, — подмечая, как «прозрачность полета в лице исчезает, сменяется чувственностью, человечностью», Даниэла словно уточняет — можно ли отпустить теперь? Насколько надежно пани стоит на ногах и не собирается ли она упасть. Понимая, что по крайней мере одно отныне точно не отпустит — это память. Тем сильнее, чем были случайнее, врезаются в память события, лица, слишком яркие мгновения.

Отстранившись от Даниэлы, Бьянка почему-то начала не с гардероба, а собирания волос в хвост. Подняв руки, она запрокинула голову, встряхнула локоны и, собрав их в несколько движений, стала закреплять резинкой. Если быть честной до конца, то захваченная процессом, желанием обладать, Даниэла не видела своей любовницы, лишь чувствовала на ощупь гладкость кожи, упругость изгибов. Мысленно смеясь сейчас на собственную шаблонную косноязычность, она с искренним, дразнящим заново интересом любовалась точеной красотой стройного тела, небольшой груди, изяществом лепки…
— Я могу? — уже смелее, без извинений, но с лукавством спросила девушка, жестом указывая «застегнуться».
— Ну… — Даниэла хмыкнула, рассмеялась, — не замерзать же теперь.

Собственно, ей больше ничего не оставалось, как относиться к происходящему с юмором, но находиться дольше в доме Бьянки в ее компании стало невыносимо. Нетерпеливо обронив — «Теперь ты меня прости» — и прихватив плащ, Даниэла буквально выбежала из дома и быстро пошла прочь по пустынной, сырой улице. Действительность вероломно обрушилась всем своим ужасом без предупреждений и объявлений войны. Сознавание произошедшего и своей прямой, непосредственной вины в нем подгоняло нагайкой совести, одновременно подначивая — «бежишь? Ну-ну!».
В «свой» дом Даниэла практически ворвалась, захлопнула дверь, будто за ней можно спрятаться от содеянного. Прижалась к двери спиной. Нет, она не слышала голоса — она оглохла от их крика и в тишине сползла вниз. Достигнув пола, обхватила голову руками. Обретая заново слух — слышала в тишине дома дыхание Бьянки, бьющейся в ее, Даниэлиных, ладонях. Навсегда они теперь остались в памяти, судьбе, картах друг друга.


Потянувшись кошкой, Бьянка повернулась под одним на двоих одеялом и, прижавшись к любовнице другим боком, даже не думала просыпаться. Даниэла, наконец, открыла глаза, посмотрела в безмятежное лицо спящей, а затем легла на спину и закинула руки за голову — по потолку карабкалось новое утро.

Сколько она просидела у двери, сложно сказать. Время в тот день или вечер обратилось странным медово-опиумным сиропом с терпким запахом корицы.
Думать о чем бы то ни было — безнадежное занятие для обожженного разума. В тишине Даниэле слышались диалоги с Бьянкой, словно кто-то невидимый слушал не связанные между собой фрагменты записи всех без исключения их разговоров. Здесь были смех, удивление, междометия. Тело сладко саднило, когда на время его оставляла волна дикой жажды продолжения чувственного контакта — «Ведь это только начало? Только проба? Только маленький намек на нечто большее, гораздо более…».
Изматывая женщину, эти волны гнали из дома в соседний, где одна сейчас причина и Даниэла буквально руками удерживалась на месте.

Бьянка пришла с наступлением темноты, даром что зовется «светлой». По обыкновению дверь была открыта, но тайны не случилось — учуяв ее приход каким-то звериным чутьем, Даниэла встретила гостью прямым, тяжелым взглядом. Гон к этому времени достиг того пика, когда, не задумываясь, можно убить человека и спокойно продолжить пить кофе.
— Ну вот… — вздрогнув от неожиданности, ибо иной взгляд-образ отпечатался в памяти, но не отпрянув, неуверенно произнесла Бьянка. Она остановилась между двумя мирами, и тяжелая дверь за ее спиной тихо закрылась, подтолкнув девушку вперед.

Видимо, после побега Даниэлы Бьянка и не думала переодеваться — все то же платье с известным уже алгоритмом застежки, шаль, а–ля «здесь не далеко» и на босу ногу полусапожки.
— Тебя можно читать как карту Таро, — странно низким, грудным голосом выдохнула женщина. Сомневаясь, правда, что ее прочитанные предсказания хоть сколько-нибудь близки к истине. У Бьянки точно нет ни малейших разногласий с совестью или споров с виной. Что она делала, эта местная светлость после моего побега? Ждала наступления тьмы?

В матовом теплом свете в полном молчании Бьянка и Даниэла глядели друг на друга, пытались читать, но мешало собственное субъективное.
Ни червинки, ни грамма раскаяния в лице и глазах девушки Даниэла не нашла к странному и отчего-то злому своему удовлетворению.
«Она похожа на суккуба — прекрасна, грешна и судя по взору ненасытна».
— За мной должок… — жарко прозвучал шепот Бьянки, читающей в образе и присутствии Даниэлы лишь повод.
Смешно сказать, но какая-то часть сознания Даниэлы с не свойственной ей растерянностью всё еще пыталась мысленно сформулировать вежливый отпор.
— Отказы не принимаются, — глядя в глаза Даниэле иной, Бьянка озвучила простую истину, и это решило ее, их судьбу окончательно.

— Тогда приступим? — мысленно рассмеявшись над собой секундной давности, над дурочкой, сочинявшей какой-то отказ по причине каких-то там приличий, Даниэла снова стала единой собой.

Отступив на полшага, Бьянка удивленно-неуверенно улыбнулась — один взмах ресниц женщины странно изменил, словно «перезагрузил» взгляд милой растерянности на что-то неотвратимое.
«Поиграем?».
Наступая на Бьянку, завороженно отступающую в глубину старого дома, Даниэла медленно, словно анаконда в магическом танце перед славной охотой, расстегивала свою блузку. Достигнув кровати, в которую Бьянка сама легла, скинув перед тем единственную свою одежду — платье, и глядя вовсе не так самоуверенно, как в начале, Даниэла стянула с себя джинсы и нырнула следом — плаванье обещало быть долгим.

Собственно, оно таким и вышло — неторопливым, ибо куда спешить, если ночь гарантирована и только начинается? Все уже случилось, поэтому ни капли сомнений, ни грамма угрызений какой-то там совести — эта зараза вернется позже, а пока пусть поточит зубки, навострит язык ядовитыми фразами — они тоже пригодятся, правда, не так, как хотела бы совесть.

В полумраке комнаты призрачный свет плескался растревоженной водой и было не совсем уже понятно — это блики от каминного пламени скользят по двум переплетающимся в чувственные картины фигурам или наоборот, их огонь воспламеняет искру Вселенной к неистовой пляске.

Томно-внимательные в обоюдном желании, Бьянка и Даниэла оставили вместе с одеждой весь внешний мир за своими границами, остались сами собой, где интерес взаимных касаний каждым мгновением отдавался волнами взаимных открытий и отражался во всем, наверное, балтийском море — потому оно особенно фривольно в эту ночь ласкало берег.

— В мелочах дьявол? — Даниэла негромко рассмеялась. Голос глубок той особенной тайной подводных новых течений, что всегда появляется (жаль, ненадолго) после особенно чувственного секса. — Кто вам сказал эту глупость? Разве несущий свет станет на них размениваться? Он внимателен к деталям, я к оттенкам….
— Ты лучшее, что со мной случилось в жизни, — выдохнула под утро в ушко женщине Бьянка, потянулась, на несколько секунд превращаясь в змею, оплела Даниэлу руками, ногами и теплой еще сетью переживаний, случившихся всего какой-то миг назад, случавшейся с ней всю эту ночь напролет. Она уснула, уставшая как никогда, на полуслове. Даниэла тоже упала в грезы.
Сколько было уже пережито… с улыбкой глядя в ощущенческое отражение себя, Даниэла, наконец, снова испытывала необъяснимое «предчувствие» высоты, захватывающей скорости, в центре которой хранится особенный покой, истинно или жизненно важный ее сердцу. Сколько еще пережито будет?

                                                                                                                   ***

Почти разграничив сон с явью, женщина на взгляд прикинула возможный утренний час. За занавеской плещется Балтика переливами голубого и серо-стального неба, прошитого лавсаном солнечных бликов. Светило, судя по всему, тоже поднялось, не успев проснуться окончательно, воссело на кровати мира и, может быть, даже шарит глазами по клочкам разбросанного тумана в поисках летевшей вчерашним вечером к чертям одежды.
«Бьянка явилась бесстыже в одном платье и шали, накинутой явно второпях, а то и вовсе машинально — никаких тебе тайн с нижним бельем… хорошо хоть обуться не забыла!».

…И хорошо, что никуда не нужно идти, торопиться…

Искорка памяти отдалась в теле сладкой волной. Странное сочетание тени лености, замешанной на физической приятной усталости и невероятной внутренней легкости, всегда свидетельствующее послевкусием об особо чувственных пережитых моментах.
«Нда, дьявол, толк в мелочах определенно есть» — неповторимость же вкусу «вина» момента придаст горчинка вины, кислинка сознания, что все уже в прошлом, блики пережитых восторгов в памяти уравновесят баланс обволакивающим сознание шелком.

«Я и не думала, что этот чудный Совиньон Блан на утро обернется не менее волшебным и более глубоким (начиная с истории) Саваньен Бланом…».

…Как-то один знакомый высказал мнение, что Траминер*, это даже не сорт, а идея сорта, существующая в форме множества клонов, вариативная и чреватая путаницами. Так и Бьянка — сплошная тайна в бокале. Внешне видимость прозрачного золота, словно разлили в хрусталь солнечный свет, а на поверку этот свет может запросто обернуться тьмой сложнейших вкусов, которые, впрочем, не оставляют тяжести, только непредсказуемость.

— …Ты поедешь со мной?
«Эта фраза может иметь миллион расшифровок» — когда-то почти таким же тоном Даниэла произнесла ее после их первой с Габи ночи, и она, черт побери, имела сакраментальное значение.
Оказывается, Бьянка тоже уже давно не спит, просто лежит рядом. Не открывая глаз, она «видит» Даниэлу на слух и отголоски движений — вот сейчас та сидит на краю кровати, потягиваясь и закинув руки за голову, ладонью гладит «против шерсти» короткие на затылке волосы, а теперь, судя по едва-едва слышному выдоху-усмешке иронично вскидывает брови. Прежде чем Даниэла успевает ответить, Бьянка уточняет (изо всех сил скрывая за обыденностью фразы свою уже иронию).
— В школу в городке. У меня для них тоже посылка.
На этот раз Даниэла хмыкает громче — то ли Бьянкина хитрость не удалась, то ли посылок слишком много.

— Мама там преподавала и теперь не забывает каждый раз… — повернувшись на спину, девушка открывает глаза и глядит сквозь туман, не совсем еще отпустивших сновидений, на женщину, с которой провела восхитительную ночь.
Она стала еще нежнее и красивее. Ближе.
«Жаль, что сейчас приходится заниматься какими-то пустыми разговорами. И, главное, зачем? За них спрятаться от несостоявшейся сказки, рассыпающейся с лучами восходящего солнца?» — читается обеими между строк.
Бьянка глядит, как Даниэла оборачивается, как садится удобнее, подтянув на кровать ногу и обняв ее в согнутом колене, как неуловимо меняется её лицо в оттенках неустойчивых мыслей. Возможно… скорее всего она думает о том же самом — что утро влюбленной пары выглядит интереснее, но они вовсе не пара и даже не влюбленные. «Случайные люди, внезапно оказавшиеся слишком близко, поддавшиеся сумасшедшему магнетизму, а теперь не знающие, что с этой близостью делать».

— Сколько лет они прожили? — бессвязно с предыдущей речью звучит вопрос Даниэлы. Возможно, она, как и Бьянка, с «этим» пока ничего делать не хочет, еще не придумала и, если быть до конца честной — не хочет думать (пока). Иначе зачем ей знать, сколько лет прожили вместе Бьянкины родители?

«Понятно, чтобы уйти в сторону от насущного утра с его необходимыми решениями».

— Пятнадцать, — отвечает девушка, решая принять Даниэлину игру во «все нормально» и «ничего такого вовсе не произошло». Лежа в кровати, где, возможно, спала еще маленькой, она глядит на случайную в этом доме гостью из глубины своего небольшого пока пути, запоздало с собой откровенничая — «я-то знаю всё о произошедшем. Именно я…. Не буду произносить сейчас громких слов, а вот ты даже не догадываешься. Да и не надо. Иначе ужаснешься отсутствию сердца у такой милой милашки, которую во мне видишь. Живи себе спокойно, наслаждайся моментом».

Есть чудный возраст, когда наши сокровенные мысли тянут на «истину!» и кажется, будто никто о них не догадывается, будто тайна частных, собственных, сокровенных помыслов не видна.
Путь Даниэлы не многим больше, но то, что Бьянка переживает здесь и сейчас, впервые ею уже досконально было изучено.
«Пусть» — с легким намеком на улыбку Даниэла решать — «Быть». При этом нельзя сказать, что она «смотрит дальше». Просто помимо прочего, она видит свое, иное в причинах случившегося вчера. В их контексте вопрос о годах, прожитых совершенно незнакомыми ей людьми, логичен и обоснован. — «Дело не в том — знаю ли я их, а в расставании, основанном на взаимной любви. Как это себе осознать или объяснить? Я пока не представляю. Будто, закрыв глаза, держу в руках незнакомый предмет, собирая анамнез вслепую, решаю головоломку. Только Бьянке об этом, конечно же, знать не нужно, пусть себе думает, что это вежливость или уход от сложных решений с долгими никчемными разговорами. Пусть себе даже сочтет меня слабой и не способной к решениям. Возможно, сейчас я такая и есть — плыву по течению».

— А сколько они не вместе? Извини, если это нескромно… — в новом вопросе Даниэлы последнее слово смешит обеих и слегка разряжает обстановку.
«Самое время о скромности! Да!».

— В прошлом году было десять, — голос Бьянки звучит теперь «легче», ей явно нужно поговорить и неважно, о чем. — Мне шел шестнадцатый и, насколько я помню… как я это помню, не было никаких затяжных выяснений отношений, видимых скандалов и прочего. Мы просто жили. В том доме. Здесь еще жила бабушка и моя кузина Линда. Я училась в «маминой» школе, а затем на летнюю практику….
Пожав плечами, девушка что-то спрятала этим жестом, словно спешно перевернула нечаянно открывшуюся страницу с пометками «слишком лично» и «сверхсекретно».
 — И… — она слегка сбилась, — они решили просто каждый… жить не порознь, разговор шел не о том, что они не могут больше вместе находиться, а о том, где каждый из них хочет быть, жить «собой». Понимаешь?
Всего за секунду взгляд девушки снова честен и чист; слегка затуманен плохо складывающимися объяснениями.
Даниэла кивает. Она не может смотреть в эту искренно-лживую честность и потому отводит глаза.
— Да, относительно. Пятнадцать лет… — тихо повторяет сама себе. Мысли помимо ее собственной воли накладывают друг на друга разные совершенно лекала — где с одной стороны их история с Габи, еще не завершившаяся, зависшая в Хельском тумане, с другой отношенческая повесть Бьянкиных родителей, тоже еще удивительно жива. Зачем-то они оставляют себе лазейку. Зачем и как они умудрились расстаться, странно оставаясь при этом вместе. Или не оставаясь?

— Они встретились в книжном на старой Варшавской улице. Говорят, что полюбили друг друга с первого слова, а потом много лет лишь искали в каждом новом слове подтверждение своей правоты, — улыбаясь, как обычно улыбаются, пересматривая старые фильмы о любви, где истории кажутся чище и светлее какой-то своей невозможно правдивой наивностью, конечно же, Бьянка не знает, что эти самые истории могут восприниматься иначе, в зависимости от прожитого опыта — нет еще у нее соответствующего.

«А у меня? Есть? — колотятся бабочки в сердце Даниэлы о каждый звук негромкой Бьянкиной речи. — Не просто влюбленность и нежность, а что-то такое, от чего в каждом движении любимых ресниц видишь истину…».
— А потом? — ее голос звучит очень странно, и слова тут же стремятся оправдать звучание, — очень трогательная история. За душу берет.
Бьянка верит.
— Мама говорит — как в кино, — соглашается девушка и вновь пожимает плечами не пережитостью еще подобных сомнений. — А потом только им до конца известно, я лишь могу со своей стороны судить. Они никогда не ругались. Были, конечно, размолвки, но с кем не бывает…. И я не понимаю, как ни пыталась, зачем нужно жить вдалеке друг от друга, если такие чувства, а их не скроешь и не сыграешь. Может быть, им просто нравится состояние влюбленности, а его им дает лишь вот это нахождение на расстоянии? Может быть, каждый себе сочинил идеальный образ, который реальный человек разрушает своим каждодневным присутствием?
«И проще уйти, любить на расстоянии, чем познать новый образ, познакомиться не со своей фантазией, а с реальностью» — что-то шепчет негласно в призрачном утреннем свете.

«Простая глупость!» — азартно протестует Даниэла тем мыслям, но ее неслышный никому протест тонет в туне, в том же тумане тает фигура Габи…
— Я тоже не понимаю, — отвечает разом всему Даниэла. — Какая бы ни была там разность в мирах… — качает головой, словно предупреждая надвигающуюся рать сомнений — «не подходи!» и вовсе стирает все усмешкой, — у меня плохо с утра с философией, тем более после таких ночных штормов. Позже. Как ехать в твою школу? Здесь, наверное, должен ходить какой-то транспорт?

+2

11

Когда-то в деревню заходили два рейсовых автобуса, но даже Бьянка помнит те времена довольно смутно.
— Потом, кажется, всего один стал заходить, а потом не каждый день, не каждую неделю, а теперь пролетают по трассе мимо поворота и знака остановки по требованию. Нет, они, конечно, остановятся, даже если ты просто по дороге идти будешь, но это вежливость, не имеющая ничего общего с положением нашей деревни…
Разговор с романтической истории родительской любви переместился в момент, текущий — собраться в дорогу, что-нибудь съесть (и жаль, что пока не друг друга). Химия притяжения, слегка отступившая после ночных приключений, бесстыже и без спроса возвращается вновь. Она накатывает волнами, с пока еще терпимым интервалом, но прогнозы чувственной метеосводки не утешительны — впереди время штормов.
— Я подожду тебя, — следом за Даниэлой Бьянка лениво поднимается с кровати. — Умывайся, одевайся, поедим у меня и поедем, если ты не против… — озвучивая все без исключения мысли подряд, девушка делает время от времени номинальные шаги отступлений, дабы узнать мнение союзницы, но инерция волнового движения вперед беспощадна, и она непременно выдает: — Мне бы очень того хотелось.

Душевное состояние Даниэлы тоже не многим лучше, с той лишь разницей, что она, напротив, впадает в крайность молчаливости.
«И здесь мы идеально совпадаем!» — забавляется внутренний критик. Он похож на гуляку, всю ночь шатавшегося по злачным местам и теперь пробирающегося к дому, отвечая вслух на молчаливые мысли в красноречивых взглядах встречных прохожих.
«А вы с Бьянкой похожи на подельниц, — тыкает он в глаза Даниэле, — и повязаны пусть не кровью, но общим преступлением, упорно перерастающим в созависимость. Вы теперь и на шаг друг от дружки не отойдете, да?».

Пока Даниэла собиралась в «своем» доме, а это не заняло много времени, Бьянка застилала её кровать. Затем вторая ждала девушку в доме ее отца, запивая при этом утренним кофе вчерашнюю, давно остывшую запеканку из творога с орехами и изюмом, глядела, как Бьянка, стоя у большого зеркала в гостиной, расчесывала волосы. Их цвет в зависимости от освещения мог быть каштановым, с блеском отполированного дерева, горько-шоколадным или даже крепко-кофейным. Они были мягкими на ощупь и приятными на запах, притом, что сами по себе никогда не были фетишем для Даниэлы.
— Забыла вчера взять с собой, — завернув локоны все в тот же небрежный пучок, Бьянка вернулась к столу и взяла с блюда отрезанный кусочек запеканки.
— Хм, вкусно! — с забавным удивлением оценила девушка кулинарное произведение рук и фантазии своих. Даниэла тоже хмыкнула — на полноценный смех не хватило сил и запала. Было хорошо и лениво.

— Можно забрать её с собой, угостить… — Бьянка задумалась, — не знаю, кто там сейчас…
— А можно оставить пану Кшиштофу, — ответила Даниэла, хотя никто ее напрямую не спрашивал. — Если судить по моим родителям, ему будет очень приятно.
К тому же это позволяло не ломать себе голову о том, в чем везти, и наверняка снимало еще целый ряд лишних телодвижений.
— Ты права, — легко соглашаясь, Бьянка допила свой кофе. — У нас и без того будет чем занять руки. Одной мне пришлось бы нелегко.
Улыбнувшись, она посмотрела на Даниэлу, но в прямом взгляде не было даже тени улыбки. Было спокойное пока море, очень глубокое и темное.

— Едем? — негромко спросила Даниэла. Она могла бы утонуть в этом море, не будь у нее спасательного круга, обручальным кольцом опоясавшего безымянный палец. Каким этот круг станет дальше, думать сейчас противопоказано.
 — Идем, — созвучно Даниэлиным мыслям прозвучал голос Бьянки.
С небольшими вязанками литературы, Даниэла не приглядывалась, какой именно, девушки вышли из дома и подошли к гаражной двери.

— …Моей маме нравилась эта машина. Она могла бы выбрать новенькую «шкоду» или любую другую, но, нет, это была бы тогда не моя мама, — смеясь, Бьянка продолжает заполнять пространство словами. — Она купила его на ебей, не поверишь, у какого-то крутого в прошлом тусовщика, вложила кучу денег в реставрацию, ремонт. Папа за голову хватался и сходил с ума от любви, родня от ужаса, но разве можно этим противостоять стихийному бедствию?
— …А еще маме нравилось водить здесь. Говорит, что до сих пор часто вспоминает именно ту дорогу в дюнах, будто она проходит сквозь время.

На щелчок ключа в замочной скважине двери вздрогнули и недоуменно подались в разные стороны.

— …А потом она просто не стала его забирать… — из глубины гаражной коробки на Даниэлу тускло блеснул крылатый значок автомобиля с надписью «mini» в центре темного круга. — Сказала, что это будет слишком жестоко и по отношению к отцу, и к самому автомобилю. Я примерно представляю, что она имела ввиду, но сама бы так не поступила, хотя здесь это очень удобно, мне лично…

Старенький Mini Cooper, красный, как английские телефонные будки, с белой крышей и двумя белыми полосками на переднем капоте не только выглядел отлично, но и пребывал в превосходном состоянии.
— Папа следит за ним, даже пыль стирает каждую неделю, а я приездами выгуливаю. — Положив свой пакет журналов на заднее сидение, Бьянка перетекла за руль, вставила ключ в зажигание; на поворот ключа автомобиль заурчал довольным котенком. Даниэла, последовав примеру девушки, также оставила доверенную ей ношу сзади и села вперед.
Полный достоинства автомобиль вынырнул из коробки гаража, смягчая все дорожные несовершенства, и двинулся вперед.

Бьянка вела легко — она явно отлично знала и дорогу, и возможности раритетного авто. День разгонялся вместе с «купером», летящим по серой ленте асфальта, затерянной где-то в промокших, вымокших до основания дюнах.
Туман постепенно становился прозрачнее, мир вокруг светлел, но небо, хоть и просвечивало голубизной, полной ясности так и не приобрело. Может быть, поэтому пространство в целом казалось подводным — словно дорога пролегает по дну океана вместе с машиной, холмами и даже парящими в сырой вышине чайками.
«Странное место, — привычно отметила про себя Даниэла. — Всегда таким было».
Пытаясь сориентироваться, она мысленно прикидывала, в какой стороне должен находиться городок ее бабушки:
— Папина мама. Она здесь жила недалеко, в Ястарне, а я у нее, — озвучила «видимое беспокойство» Даниэла. Бьянка согласно кивнула. — Ты говорила, я помню.
Что же беспокоило Даниэлу на более глубоком уровне, не понимала и сама женщина.
— И все было хорошо, пока бойфренд моей неординарной бабули, — она хмыкнула на выразительный Бьянкин взгляд, — не удивляйся, она, наверное, и сейчас устраивает вечеринки, только потусторонние — такие звезды не гаснут в принципе, а просто и плавно перетекают из одного состояния в следующее, но речь не о пани Стелле, а о пане… да прости он меня, не помню его имени.
— Пусть будет пан Неизвестность, — придумывает, подсказывает на ходу девушка.
— Скорее мистер Ужасность, — хмыкает в ответ Даниэла, — или пан Кошмар Моего Детства. Этот чувак был океанографом, в котором утонул, видимо, в свое время драматический актер. Утонул, но не умер, и время от времени поднимаясь на поверхность сознания, вещал об океанских глубинах. О, Бьянка, как этот недоутопленник интересно и страшно рассказывал о формировании этой косы, о том, что происходит под нами совсем рядом прямо сейчас, где какие песчинки каждую минуту смываются подбирающейся к нам водой, а где временно прирастают… — вымолвив на одном дыхании, Даниэла на минуту замолчала, оставшись без воздуха в легких и без слов.

Девушка хихикнула, представляя картинку в стиле работ почему-то Фриды Кало.

— Сейчас смешно это звучит, — согласилась давно повзрослевшая девочка Данька, сохранившая еще в душе отголоски пережитого в детстве, — а тогда я не могла оторваться от его рассказов, при этом едва не визжала от непередаваемой жути, вызываемой словами и манерой подачи. Видимо, поэтому до сих пор не могу спокойно находиться на Хеле. Каждый раз зарекаюсь возвращаться и все равно опять оказываюсь здесь, и снова переживаю старую паранойю — будто иду даже не по тонкому льду, а по глади воды, и непонятно, что еще меня удерживает на поверхности и что ввергнет в пучину…

Резко замолчав, Даниэла отвернулась в окно. То, что начиналось шуткой, неожиданно вылилось в тайное откровение.
Удивленно хлопая ресницами, Бьянка молчала и только смотрела вперед на дорогу.
— Не слушай меня, — отмахнулась Даниэла, — чушь несу и пытаюсь свалить собственные психозы на ни в чем не повинное место.
— Нет! — неуверенно рассмеялась и резко замолчала девушка.

Пробиваясь сквозь тучи, солнечный свет добавил подводной театральности.
Словно это помогло бы вернуться в «здесь и сейчас», Даниэла окинула взглядом салон автомобиля, зачем-то попыталась представить себе бывшую владелицу, покупающую на интернет-аукционе автомобиль, отлично откатавший свою юность по Лондонским злачным местам, но тщетно — образ Бьянкиной мамы упорно походил на пани Госю, а та никогда бы не стала заниматься такими сомнительными операциями. Затем пыталась понять, что именно здесь не так. Бьянка «добила», легко ткнув пальчиком в кнопку с затертым значком «play», и все мгновенно на свои законные места рухнуло, скатилось по ступенькам затертых гитарных струн в такие же затертые временем слова:
— People are strange when you're a stranger… — неожиданно для самих себя хором с нестареющими Doors пропели Бьянка и Даниэла, рассмеялись, а песня развязно полетела дальше.
— Гениально! — подтвердило небо, рассыпая дождь пополам с солнечным светом.

0

12

— Не удивляйся, если что-то еще покажется странным, — прокатившись по улицам городка, Бьянка припарковала машину на стоянке у школы. Здания явно советской постройки, годов этак семидесятых, но со значком объединенной Европы. Разумеется, за последнее время — это сочетание перестало хоть сколько-либо удивлять, стало привычным до незаметности.
— Смеешься? — Даниэла вслед за Бьянкой берет с заднего сиденья свой пакет книг (или что там еще упаковано для передачи?) — здесь странно все, начиная с психоделической формы тех сосен и заканчивая лицом пани Госи, мелькнувшем вон в том окне. Не представляю, откуда она могла здесь взяться, но это была она.

В последнем предложении Даниэлы крылся вопрос, в объяснения на который Бьянка, видимо, пока предпочла не вступать.
— О, это как раз нормально! — немного нервно рассмеялась девушка. — Значит, нас ждут и мы все делаем правильно. Идем.
Такой ответ не удовлетворил Даниэлу. Она хотела съязвить, пройтись сарказмом по каждому из прозвучавших слов, но пока собиралась с мыслями и спорила с собой — «а надо ли?», они поднялись по ступеням крыльца и, с некоторым трудом преодолев тяжеленную дверь, вошли в просторный школьный вестибюль.

Широкие окна, высокий потолок, бетонный пол и стены, выкрашенные в «полный рост» масляной краской — Даниэла бывала в таких, хотя сама училась в совершенно иной архитектуре, в чем-то более тесной, но зато менее располагающей отмечать эхом каждое неосторожное движение.
— И? — вопросительно произнесла Даниэла.
— Дорогая моя фройлен! — словно дожидаясь именно этой ноты, неожиданно старомодно пропел в ответ низкий женский голос. — Наконец-то вы до нас добрались! Мы, признаться, уже заждались.
Отсутствие звука шагов подсказало едва не вздрогнувшей от неожиданности Даниэле о том, что — либо встречающая их женщина в деловом костюме, отлично сидящем на сухой фигуре, уже некоторое время стояла в тени колонны и лишь полумрак не позволил заметить ее раньше, либо она вампирка (последнее подозрение зародилось в душе Даниэлы при взгляде на не к месту ярко накрашенные губы незнакомки, хищно и странно выделяющиеся на бледном лице).

Для приветствия женщина все-таки двинулась вперед из укрытия своего полумрака, пресловутое эхо тут же умножило звук шагов настолько, что Даниэле показалось, будто к ним навстречу спешат не меньше десяти танцоров, работающих в стиле степ.
— Пани Маритта, — вежливо и как-то до жути холодно улыбнулась Бьянка, — здравствуйте! Рада видеть! Добрались так быстро, как смогли, уж не сердитесь… Пани Маргарита — пани Даниэла.
Уводя внимание от своей персоны, Бьянка представила женщин друг другу. Два взгляда, два мира в них встретились, пробежали первым открытым вниманием, взаимно удивились.
— Очень приятно, — Даниэла машинально пожала руку и на всякий случай уточнила, — Маргарита?
— Да, извини, — спохватилась в пояснение девушка. — Я здесь еще с дошкольного и в шесть лет никак не могла запомнить правильно имя, создавая путаницу…
— А теперь это просто сентиментальная дань прошлому, — отпустив руку Даниэлы, женщина не опустила внимательного, до цепкости, взгляда. — Удивительно, как вы напомнили мне одну коллегу… — на всякий случай она еще раз с особым вниманием заглянула в глаза Даниэле. — Укравшую у Хеля сразу двух умнейших женщин, и в первый момент мне показалось, что вы — это она. Хотя это невозможно — мы все изменились с тех пор, а пани будто застыла во времени.

Поставив взглядом точку в своих сомнениях, Маргарита еще раз покачала головой — «нет, невозможно».
На что в первый момент Даниэла хотела ответить, что, по ее мнению, «время» и «Хель» иногда и не такие штуки могут отмочить во всех смыслах, но так и не произнесла ни слова, растягивая (затягивая?) тем самым неловкую, нечаянную паузу.

Затем, запоздало споткнувшись о слова пани Маргариты, мысли Даниэлы не удержались «на ногах» и со звоном полетели обдирать коленки с локтями — «Украла? Женщин?».
— Это… простите… аллегория? — чувствуя себя наиглупейшим образом, все-таки выдавила три куцых слова. Пани директриса улыбнулась с тонким королевским снисхождением.
— Разумеется, я просто слишком ярко выразилась о делах довольно скучных и прозаичных. Наивно было полагать, что упавшая с неба звезда, коей является Бьянкина мама, навсегда останется в сонной тиши наших дюн, и я не раз говорила Кшиштофу… простите, пану Кшиштофу о том, что он видит все совершенно иначе, не так, как есть на самом деле, но это не предмет для светских бесед.

«Строгая дама, притаившаяся в засаде в полумраке колонны, трагично-торжественно алые губы и словно вымершее школьное здание — очень даже тянут на осиное гнездо местных ужасов» — Даниэла вежливо улыбнулась на пространное и еще более запутанное объяснение безумной директрисы, добавила, что да — мы все иногда обманываемся, и в принципе каждый индивидуум в любом общем всегда первым видит свое частное.
— Удивительно, что и пани кого-то мне напоминает… — почти пошутила Даниэла, стремясь слегка разрядить странное напряжение ситуации, но не успела даже договорить, как Маргарита оборвала речь нетерпеливым жестом.
— Мою сестру, больше известную как пани Гося Козья Мама. Мы с Малгожатой близнецы. Но совершенно разные. Настолько — насколько вообще могут быть разными люди, появившиеся из единой клетки. Я уже знаю, что вы были у нее в гостях. Здесь новости распространяются с куда большей скоростью, чем где бы то ни было.

— Вот как… — картинка, мгновенно складывающаяся в голове Даниэлы, объясняла многое и одновременно поражала какой-то ненастоящестью из разряда «в жизни так не бывает!».
— К тому же, — Даниэла слегка смутилась, замолчать бы, но не удержалась, — пусть пани меня извинит, но… у вас и имя одно на двоих?
Понятно, что в разных языках существуют созвучные вариации имен или имена, имеющие одинаковое значение в переводе, но все равно это странно и как-то неправильно.
Маргарита холодно улыбнулась, то ли смягчая, то ли ужесточая тот холод оттенками снисхождения, какое обычно проскальзывает в общении взрослых людей с неразумными детками.
— А пани весьма наблюдательна, — скользнула первой ноткой своеобразная похвала и увела в сторону частичным отрицанием. — Да, но не совсем. Юридически они все-таки разные, хотя по сути являются одним и тем же* — стремлением родителей к оригинальности, за которую потом всю жизнь расплачиваться их детям. Но идемте! Времени на самом деле не так много. В библиотеку, прошу.

Пани директриса предложила следовать за собой слегка нетерпеливым, но в целом изящным и выверенным жестом. Она двигалась бесшумно и стремительно, как и полагается королеве вампиров, если у тех существует подобная иерархия — «а если нет, то эта пани легко ее организует!».
Включаясь в чужую игру, Даниэла отметилась легким наклоном головы, скользнула по Бьянке церемонно-театральным взглядом, и все трое устремились в кому-то предсказуемую, а кому-то лишь предполагаемую известность.

«Забавно до дрожи, — невидимым щитом, прикрывающим от необъяснимо наползающей со всех сторон жути, плескался сарказм в глазах Даниэлы. — Хельский филиал театра Силенсио имени Дэвида нашего Линча?».
Подавив усмешку, она едва сдержалась от следующей — «Бог с ним, с театром, главное, чтобы не суд с созвучным названием. На кого там, говорите, я похожа?».
Последняя мысль невольно толкнула Даниэлу оглядеться еще раз повнимательнее: пани директриса, полная собственного достоинства, летит к цели. На полшага опережая своих гостей, она чем-то напоминает Даниэле клинок, рассекающей перед последователями пространство, время и прочее, что неосмотрительно встанет на их пути.
«Кстати, слова о той неизвестной мне пани Моей Копии были уж больно похожи на искры. Значит, что-то оказалось тверже стали пани Клинка».

Погруженная в свои мысли или в образ лишь им с Маргаритой известной роли, рядом движется Бьянка. На взгляд Даниэлы, все больше фокусирующийся через призму саркастической подозрительности, девушка сейчас особенно, если не сказать — подозрительно светла и невинна.
«Даже у иконных святых дев нет в ликах такой ангельской кротости, а от бледной изящности линий в зависти рассыпался бы тончайший китайский фарфор, сам себя обвинивший бы в грубой подделке».
«И что за место в этой чудной компании определено мне, копии кого-то, похитившего когда-то сакральное из этих стен?» — ощущая на губах холодок несвойственной себе полуулыбки, Даниэла уже не удивляется ему.

С каждым шагом длинный коридор на полтона теряет естественное освещение, словно трое идут не вперед, а опускаются вглубь. Растерзанная эхом тишина жмется в крашенные масляной краской стены и беленый потолок, но все устроено так, что выхода для нее не существует. Срок «бесконечность», определенный неизвестным судьей для Тишины, не кончится, даже когда от этого здания останутся лишь камни. Страдая (или наслаждаясь) Стокгольмским синдромом, она будет жаться к обломкам серых плит, которые ненавидела всю свою жизнь за то, что они сковывали ее свободу, причиняя боль, и плакать на кучах осыпавшейся штукатурки, в каждой пылинке хранящей микроны памяти…

0

13

Пространство библиотеки — просторное помещение, заполненное неповторимым запахом знаний вперемешку с сухим привкусом целлюлозы, после темноты коридора показалось даже слишком светлым.
«Воистину зал суда» — вмиг оценил обстановку внутренний Даниэлин сарказм, наделяя соответствующими титулами пожилого мужчину, восседающего за массивным столом, словно стибренным с иллюстраций о Ленине и двух нескладных подростков, при втором взгляде оказавшихся мальчиком и девочкой (при первом Даниэле привиделся обратный счет).

— Слышу, слышу я топот всадников апокалипсиса, — проскрипел голос вечности. Хранитель библиотеки поднял глаза на гостей. — Но вас всего трое.

От дальнейших слов, прозвучавших вместо приветствия, Даниэла едва не поперхнулась.

— Эхо этих коридоров еще слишком хорошо помнит вашу поступь, пан Ковальски, так что не надейтесь отвертеться каким-то там параличом, вы будете даже не четвертым, а как всегда первым, товарищ бывший первый секретарь, — четко и ясно произнесла пани директриса.

— Бьянка! — не обращая внимания на слова женщины, завидев девушку, Хранитель расплылся в улыбке, не очень красиво выглядящей на его одутловатом лице. — Рад тебя видеть еще более повзрослевшей и похорошевшей, а… — его брови и обвисшие щеки удивленно вздрогнули, словно физически натолкнулись на твердый взгляд незнакомой и явно напоминающей ему кого-то женщины.
— Пани Даниэла, — поспешила представить подругу Бьянка, — она журналистка, остановилась у нас в доме бабушки и вот, просто согласилась мне помочь…

Даниэла вежливо холодно улыбнулась, легким кивком подтверждая все вышесказанное.

— А-а, от оно что. Пан Ковальский, — протягивая руку, Хранитель представился сам. — Бывший первый секретарь, — он не уточнил, чего именно, но огненный взгляд выдал человека, обладавшего некогда мандатом на власть, выданным огромной соседней страной и навсегда обожжённого им (ею?).

— Вот, значит, что… — задумчиво глядя на Даниэлу, негромко и немного неожиданно произнесла пани директриса. Скорее всего, просто невольно озвучивая и недосказывая мысль.
— Добро пожаловать, — Хранитель развел руки в широком жесте, — садитесь и расскажите мне скорее, что там делается в большом мире, на большой земле. Пани Маргарита… — что-то лишь им двоим знакомое мелькнуло в его не по положению живом взгляде, — вы же выпьете с нами кофе? — а потом и вовсе подмигнул! Безумной директрисе!

Забавно ощутив себя Алисой за столом безумного чаепития, захваченная происходящим, старающаяся не упустить ни оттенка непонятностей, Даниэла едва не вздрогнула, когда почувствовала, как после этого «знака» из рук уплывает пакет. Не то чтобы она сроднилась с неизвестной литературой, но…
— Извините, — одним взглядом хмыкнула старшеклассница, находящаяся здесь, видимо, на дежурстве, — это ведь нам?
Позади девушки стоял ее одноклассник (наверное), но то, как он смотрел на Бьянку, поразило Даниэлу до глубины души. Этот мальчик не просто влюблен в «девушку постарше» — он ее боготворит.
«…ох, прости невинный, и… лучше тебе никогда не знать, что я с твоей иконой этой ночью делала…».
Даниэла хлопнула ресницами, а затем живо закивала старшекласснице.
— Да, да, — она поспешила расстаться с изрядно надоевшей посылкой.

Передавая пакет девушке, Даниэла отвлеклась всего на секунду, но, к великому сожалению, мини-инцидент невосполнимо поглотил все искры, вспыхнувшие между Директрисой и Хранителем. Когда Даниэла «вернулась в строй», Бьянка уже подвигала кресла, а пани Маргарита посредством специальных кнопок давала указание кофейному аппарату — тот урчал, шипел и наполнял не только подставляемые чашки горячим напитком, но и дразнящим запахом все помещение, мир разбавленным концентратом отголосков солнечного тепла.

— Расскажите мне, фройлен Бьянка, Университет все так же шумен и тих? — допытывался тем временем Хранитель, — а та студенческая столовка на… не помню уже название этой штрассе….
Голос Бьянки звенел ответами, словно добавляя света происходящему, он даже успел стать улыбкой на губах Даниэлы, привкусом свежести раздвинуть пространство давящих стен, когда зазолотившуюся красотой ауру момента безжалостно рассек острый, как бритва, голос пани Маргариты.
— Расскажите и мне, пани Бьянка, как продвигается ваше изучение философии и так ли до сих пор требовательна фрау Эмма? В конце концов она смирилась с вашим выбором и признала несостоятельность своих первоначальных сомнений?

Эхо прошлого отозвалось рикошетом, если не пулеметной очередью.

«Вот откуда та настороженно-кусачая реакция на мои шутки о ее выборе факультета!» — моментально догадалась Даниэла, а еще — она могла бы поклясться, что эти добрые, на первый взгляд, слова женщины, явно не чужой для нее Бьянке, произнесенные с видимым вежливо-теплым участием, на самом деле имели цель совершенно иную. Так с особым извращенным наслаждением маньяки препарируют беззащитных жертв и — «пожалуй, из всех присутствующих, пани Маргарита первая и стопроцентная претендентка на эту кровавую роль» — успела усмехнуться про себя Даниэла и даже подумать, что каким-то образом нужно вступиться, помочь Бьянке справиться с местным доктором Лектором, ведь зачем-то Бьянка потащила ее с собой в этот незавершенный гештальт.

Однако что-то иное странно отозвалось в улыбке девушки, обернувшейся на обращение пани Маргариты. Даниэле даже почудилось, что Бьянка облизнулась раздвоенным, как у змеи, языком, чтобы, точнее прицелившись, нанести верный смертельный удар. Она и правда вся преобразилась в единое мгновение и стала совсем не той милой феечкой, что забегала по утрам со свежим молоком, водила в задумчиво-прозрачные прогулки по холмам. Нет, милой Бьянка как раз осталась и даже каким-то чудом усилила эту опцию многократно — королевская кобра тоже может выглядеть невозможно прекрасной, если рассматривать ее на фото, а вот в личном контакте эта красота приобретает несколько иные оттенки, хотя и не перестает быть совершенством.
С самой очаровательной и теплейшей (!) из своих улыбок Бьянка почти пропела с неподражаемо искренним сожалением, не оставляющим горчинки:
— Вы же не знаете… боже! Вы же не знаете!

Она смотрела в лицо, в глаза Маргарите, та в ответ, а Даниэла чувствовала, что в ее глазах мир меркнет с каждым произнесенным словом, будто вокруг невидимое и темное сгущается что-то.
«Чепуха» — мысленно усмехнулась она своей глупой реакции, но даже в неслышном собственном внутреннем голосе уловила браваду и фальшь.

Пани Маргарите этот образ Бьянки тоже явно нов. Несомненно, эта женщина сделана из самого прочного, возможно, даже неземного камня, хотя даже он сейчас дрогнул какими-то непонятными Даниэле сомнениями.
— Так садитесь и расскажите уже! — теряя вместе с бывшей безграничной властью терпение, пани Маргарита едва удержалась от окрика, реверсом он отозвался в ее голосе.
— Садитесь, садитесь, — примирительно закивал всем Хранитель, походя на гигантскую китайскую скульптуру «болванчика». На стол лег поднос с кофейными чашками и тарелкой домашней выпечки — «пани Ковальски как знала, что ко мне гости нагрянут!».
В любых поединках иногда наступает момент, когда, скрестив ли шпаги, нанеся ли первые пробные удары, противники расходятся на шаг, по углам или несколько шажков по кругу. Взгляды явные и неявные исключительно друг на друге, внимание сканером считывает все мельчайшие детали, анализирует их вкупе с теми, что есть уже в памяти от прошлых поединков и выдает варианты ходов следующих.

Пани Директриса заняла кресло напротив пана Хранителя, Даниэле досталось место напротив случайной своей любовницы — «простой девушки на первый взгляд и с миллионом тайн на второй». Мешало тепло, начавшее медленно разгоняться внизу живота.
«Как себя вести с Бьянкой? Понятно, что не более, чем дружески…» — захлебнулась последствиями личной интимной хим-реакции мысль. Бьянка улыбнулась Даниэле через стол, заглянула в глаза с легкими извинениями, а еще так невинно, как только и может выглядеть самый отъявленный из пороков.
— Прости, возможно, тебе это вовсе не так интересно и к тому же касается людей, о которых нельзя писать без их согласия… — запел ангельский хор в голосе, растворившимся в пространстве вкусом и запахом горького миндаля*.

«Не удивлюсь, если в этот миг в ней реинкарнировались знаменитые Медичи».
— Не страшно, — мягко перебила Даниэла, чувствуя себя не самой лучшей из актрис и потому особенно стараясь говорить правду и только правду, она хотя бы защитит от фальши и, возможно, сохранит жизнь. — Ваши тайны останутся вам, а мне они передадут лишь настроенческое ощущение среды. Для серии статей лучшего не придумать.

Где-то рядом эхом прозвучало повторение негромкого Маргаритиного — «вот, значит, что…».
— Вы, значит, о Хеле пишете? — Хранитель тоже допустил тактические полшага в сторону от иной животрепещущей темы.
«Не знаю, что у них там за скелеты, да и скелеты ли? — мысленно невесело рассмеялась Даниэла, чувствуя, как на загривке волосы становятся дыбом. — А то, поди, орды зомби у каждого в засаде ждут условного сигнала, и попаду я сейчас барашком… хотя, для трех орд маловато меня в качестве закуски, скорее — вишенкой на их любимый десерт».
Злая ирония как никогда бодрит.
— Собираю пока интересное, — отвечая Хранителю, Даниэла вернулась взглядом в Бьянкин, — говорят, у меня неплохо получается видеть его в привычных, на первый взгляд, вещах, делах и событиях.

Слушая женщину, с которой провела сумасшедшую ночь, девушка слегка прикусила губу, заметила, как память Даниэлы отозвалась вкусом этого движения, улыбнулась.
— Да, для этого нужно иметь особенный взгляд или дар, — отозвался Хранитель и выдал нетерпение (его эти игры, видимо, не особо возбуждают или он в них не верит), — так что там с нашей несравненной пани Эммой? Бьянка, не тяните уже, рассказывайте, нам нельзя волноваться так, да, пани Маргарита?

Проследив взглядом за словесным обращением Хранителя, Даниэла поняла, что была крайне бестолково-неосмотрительна, когда, включившись в Бьянкину игру, забыла о присутствующей директрисе.
«Нельзя было этого делать» — почти в унисон прозвучали две мысли, растерянно Даниэлина и ядовит-ехидно со стороны Маргариты.

— Да… да, — слегка растянув первый слог задумчивостью, словно голос канул в карамельный сироп, отозвалась директриса и, спохватившись, четче повторила подтверждение. — Рассказывайте уже, Бьянка, а то мы ведь начнем сами придумывать, что там было, а что сейчас показалось…
— Пани Эмма вступила в брак и всерьез готовится к новой философии — материнству, — чуть более поспешно, чем собиралась, выдала девушка. В словах или интонации директрисы она услышала явно больше Даниэлы и Хранителя вместе взятых. — Весь Университет рад за них. Я была уверена, что уж об этом событии мама написала бы обязательно.

0

14

Она глядела на... (бог ее знает, кем еще эта пани приходится Бьянке), а женщина, помешав ложечкой сахар в черном, как ночь, своем кофе, пожала плечами и подняла на девушку ответный взгляд.
- Возможно, она не сочла эту новость настолько важной, чтобы писать о ней нам. Как вы думаете, милая Бьянка? Это в нашей тиши каждый отзвук суеты большого мира отдается в сердцах и умах, а там… - возможно представляя себе обсуждаемую персону или пытаясь воспроизвести ее образ в памяти, Маргарита на миг оборвала фразу, а продолжила уже с иной интонацией, в ней появился стальной нажим, - мало ли кто с кем в какие отношения вступает… они не наши с них и спрос иной.

«О, как!» - вскинула брови Даниэла, но смолчала, ибо – «это не мой спор»
Она ждала, что Бьянка вернет разговору прежнее русло. Не то, чтобы Даниэле была интересна та ветка, просто это было бы логично, однако, местные подводные течения, невидимые непосвященным уже крепко подхватили девушку и понесли непонятным Даниэле фарватером.
- А вы все еще не согласны, что личная жизнь в любом случае, дело лишь того, кому она принадлежит? - в голосе Бьянки зазвенел протест, очень похожий на старый, незавершенный спор, наверняка имевший место быть здесь.

Эмоции – вот чего добилась директриса и похоже, ей это удалось. Профессиональная манипуляторша, да еще, как говорится от бога - зацепить острым словом за душу, пусть и не с первой попытки, выдернуть тонкую ниточку противоречий, аккуратно ухватить ее пинцетиком пристального внимания и тянуть, тянуть осторожно пока не прорвется защитный слой, дальше само рассыплется.

«Эх, Бьянка...» - С тревожной подавленностью, будто смотрит документальный фильм, составленный из случайных кадров уже случившейся трагедии, Даниэла отвлекается на настойчивые угощения пана Ковальски испробовать стряпню его жены, берет с тарелки зажаренный в золотистое колобок, откусывает половину и кивает с восхищенным выражением лица – «вот это по-настоящему вкусно!», вниманием при этом оставаясь рядом с Бьянкой. Эмоции уже изменили дыхание девушки и словно индикатором, выступили румянцем волнения, воспламенили взгляд.
«С кем этот глупенький мотылек решил тягаться?» - отчаянно смолчала Даниэла, совершенно не представляя, что ей то во всем этом спектакле играть, импровизировать?

- Если вы хотите сказать о свободе личности… - тем временем продолжает директриса, очередной раз опускает глаза, будто мысль, как прообраз хрестоматийной истины постоянно ускользает от нее, - то не забывайте и об ответственности этой самой личности за личную свою свободу. И если не ошибаюсь, еще Фрейд высказывал мнение о том, что ответственность большинство людей страшит, а потому им проще от свободы отказаться лишь бы было на кого свалить потом вину за собственную никчемность.
- Не совсем так. – Негромко возражает Бьянка. – И вы знаете о чем. Здесь лишь ваша личная интерпретация его слов…
По интонации фраза казалась незаконченной, скорее даже едва начатой, но девушка, замолчав, глядела так, будто сказала все, что собиралась.

В непонятной паузе слегка сбитая с толку пани Маргарита инстинктивно ждала продолжения, как и Даниэла с Хранителем Ковальски – они словно «подлетели» на горке при стремительной езде, момент незапланированной невесомости.
- Просто они не дошли еще до той грани отчаяния, за которой их свобода начнется. – В конце концов «приземлила» всех Бьянка, нетерпеливо-отрицательно покачала головой и ответила директрисе прямым, спокойным взглядом. – Все ведь очень индивидуально и путь, и выбор, и даже решение не принимать никаких решений. Не так ли?

- А… я не удивлен, - добавляя свой, третий смысл в бессвязность разговора вступает пан Ковальски. – Сколько лет Эмме? Должно быть подходит к сорока пяти? Самое время завести дом, родить детей. Эмма по-немецки прагматична и по-женски очень разумна. Я всегда это говорил, она вовсе не такая, как вам здесь привиделась и уж точно не обязана такой была быть.
«Была быть?» - мысленно хмыкнула Даниэла, ибо когда сознание плохо воспринимает смысл происходящего, произнесённого или прочтенного, оно с особой ехидцей начинается цепляться к синтаксису.
А вот для пани директрисы, смысл видимо был и особенный. К финалу озвучивающегося мнения пана Ковальски, она замерла, затем смерила ледяным взглядом.
- А давно ли вы стали таким терпимым к иным мировоззрениям, кроме жесткой линии партии, пан бывший первый секретарь? – прозвенел сталью голос женщины. – Вы думаете я когда-нибудь вам забуду…
- Боже упаси! - отмахнулся мужчина, не дослушивая, - в этом случае я заподозрю у вас прогрессирующего Альцгеймера и несказанно о… печалюсь.
- Не дождетесь! - сухо спохватилась пани Директриса. – Что бы вы там себе не напридумывали в своей голове, над моей вы слава богу не властны. И хоть иногда мне кажется, что мы все лишь вымышленные персонажи друг друга, это, к сожалению, тоже лишь иллюзия, ибо некоторых я с огромным удовольствием бы раздумала.
- Это еще пол беды, - отлично считав намек в словах Маргариты и не подумал хоть как-то отреагировать на него пан Ковальски, - гораздо смешнее и печальнее, когда люди придумывают себе идеальных партнеров и натягивают эти образы на ничего не подозревающих своих половинок, требуя затем соответствия. Вот где истинная трагедия!

Вряд ли они играли в паре, но эта фраза Хранителя стала идеальной подводкой для внезапной и ужасной атаки Маргариты. Глядя на Бьянку со странной смесью любви, стали, ненависти, доброжелательности и желания задушить собственными руками, женщина негромко произнесла:
- Или находят человека внешне схожего с кем-то из больного прошлого, приближают его к себе, может быть даже вступают в любовную связь. Вот уж где ложь, вырастая из самообмана приобретает нечто еще более мерзкое по своей природе, чем простая неправда.

Слишком грубый намек не просто поставил точку в разговоре, а лег на него большой, жирной кляксой напряженной тишины. Пан Ковальски с протяжным вздохом отвел глаза, Бьянка взгляд испуганно спрятала в нетронутой черноте кофе.
"Смешная. Она ведь именно за этим привезла меня сюда, если я правильно поняла, похвастаться чем-то там перед этой жуткой дамой, а теперь испугалась услышав ее точное словесное определение собственного поступка." - Даниэла поглядела на директрису, мысленно отметив интересность немолодой женщины, обладающей странной, неоспоримой привлекательностью разрушительницы всего, что поимеет неосторожность попасть в ее поле зрения.
- Думаю, вы опять вернулись к тому, с чего ваш разговор сегодня за этим столом начался. Личная жизнь в любом случае, дело лишь того, кому она принадлежит. Высказала утверждение Бьянка и нет причин в данном случае с ней не согласиться. Вам и теперь так не кажется? – Даниэла оставила люфт для безопасного шага назад, но директрисе он точно бы ни к чему.
- Мне никогда ничего не кажется, - ответила Маргарита, не задумываясь, - в этом мое преимущество, а вот вам я бы посоветовала оглядеться и приглядеться внимательнее к… - вместо объяснений, она оборвала фразу нетерпеливым жестом. - Хотя вы не походите на человека, которого можно легко обмануть… - а затем и вовсе озаренная новой мыслю – «обмануть?» - женщина перевела странный взгляд на Бьянку.
- Боже мой! А ведь я была слепа…

«Не знаю, чего хотела добиться своим восклицанием местная прима, но от театра я на сегодня устала» - вплетая не очень вежливую, зато правдивую мысль в сеть слов, Даниэла испросила разрешения осмотреть библиотеку, пока старые знакомые мило побеседуют между собой, предаваясь воспоминаниям об особо значимых моментах.
- Нет! – неожиданно твердо и громко заявила Маргарита. Удивительно, но в дикой своей ярости она будто стала еще спокойнее и бледнее. – Ведь дело касается вас напрямую.

С тихим шелестом пан Ковальски выехал из-за стола, то, что сначала показалось Даниэле креслом, на деле оказалось инвалидной коляской. Он покинул поле боя молча. Следом, переглянувшись между собой и что-то друг другу чирикнув исчезли дежурные.

- А вот вас оно совершенно не касается. – Не слишком вежливо поднялась из-за стола Даниэла. Маргарита поднялась следом.
- Я всегда относилась к Бьянке, как к родной дочери. По сути она является нерожденным моим ребенком и в данном случае меня переполняет довольно странная, дьявольская гордость за то, как легко она может вертеть такой как вы – взрослой, самодостаточной, умной женщиной…
- Зато вы все ниже падаете в моих глазах, - перебивает Даниэла. Маргарита «отзывается» небрежным жестом:
- Это не важно. Меня смешит и возмущает то, с какой самоотверженностью вы играете искусственно привитую вам роль. Эмма никогда бы… - насмешливое презрение в ее глазах все-таки зацепили гордость Даниэлы
- Я не Эмма! – не сдержала она раздражения.
- Вот именно! – победно констатировала директриса.

Сложно сказать, что более мерзко по ощущениям – сермяжная правда или смакование директрисой своей локальной победки.
- Вы думали вас полюбили с первого взгляда? – женщина не ждала ответа. Этот вопрос она вообще будто задавала себе прошлой или тому призраку, носящему немецкое женское имя.
- Вы думаете я искала любви? – Даниэла вернула директрисе ее усмешку, ввернув в конструктор местных тайн свою собственную быль. – То есть, умная и так далее женщина стала безвольной идиоткой встретив одну только девичью улыбку? Странные разговоры для вашего возраста и занимаемой должности…
- Замолчите! - из глаз женщины-директрисы едва искры не посыпались. - Что вы можете знать о должностях?! Вы всего лишь согласились изображать в постели с этой девушкой кого-то, кем и близко не являетесь. Просто повезло с внешним сходством.
- Я всего лишь в той постели утопила свою многолетнюю обиду не зависимо от… Идите к черту! - резко замолчав, Даниэла сделала шаг назад и с шумом придвинула стул к столу. На Бьянку взглянуть она больше не сможет никогда.

Зато Маргарита победно наотмашь рассмеялась в лицо молчавшей все время девушке:
- Вот тебе правда!
- Вы… - впервые в жизни чувствуя удушающую несказанными словами ярость, Даниэла боялась взорваться или убить эту мерзкую бесчестную тетку, но пока не могла даже слова лишнего произнести.
- Это я виновата. – Серьезно произнесла Бьянка, остановив, оставив историю без развития. – Моя ошибка и мне ее исправлять.
Она поднялась из-за стола последней. В тишине аккуратно задвинула стул и не прощаясь вышла из библиотеки.
Метнув в Даниэлу убийственный взгляд, Маргарита бросилась следом. Впрочем, и Даниэла не желала оставаться здесь дольше.

Как не желала и глупо бежать по коридору вслед за первыми двумя. Поэтому она пошла по тому же самому коридору только в направлении противоположном.

Даниэла была зла. На Маргариту по умолчанию – это ж надо быть настолько отвратительным созданием, подменяющим смысл абсолютно любого слова, едва только оно прозвучит!
На себя, тоже практически без условий и пререканий – умнее надо было быть, внимательнее и… я понимаю, что ты сюда расслабиться приехала и ни о чем не думать, но теперь будешь знать, что за тебя обязательно подумает кто-нибудь другой! Например, юная философиня с раной душевной в груди захочет приложить тебя к этой... ране взамен подорожника – чего ж он, зря под ногами валяться будет, всё в дело!

«А то, что она слегка не рассчитала уровень сил, вытаскивая меня в любимое с детства змеиное логово на смотрины, так это не ко мне! Я магнитик, сувенирный болванчик из путешествия, трофей в вашей странной войне. Хотела игры – получи, поиграйся теперь с любимой… кто она там тебе…»
Шагая бездумно вперед, кажется Даниэла свернула не туда или изначально шла совсем не в том направлении. Типовая застройка старой советской архитектуры вдруг оказалась нетиповым лабиринтом пустых коридоров, лестниц и переходов.

«Зашибись! И что дальше?» - Остановив шаги, поняв их дальнейшую бессмысленность и подождав пока стихнет невыносимое эхо, женщина огляделась. Ничего нового здесь годами не нарастает, даже пыль – «что ты хотела увидеть сейчас?»
Стены, полы, потолок, закрытые двери классов – странно, учебный год должен быть в самом разгаре! Где люди? Где дети?!

Последнюю мысль, вместе с напоминанием о безумии, снимает с повестки далекий Маргаритин окрик. – Стой, Бьянка! Выслушай меня!
- Нет! – звонко отзывается видимо не первое девичье отрицание.

Поискав глазами, Даниэла нашла источник звуков – открытая рама большого окна. За окном парковка и площадь перед школой. На пустой площади, мокрой асфальтом, единственный автомобиль спелой вишней. К нему быстрыми шагами идет девушка. В резких движениях ее очень нервно и верно чувствуется боль, досада и слезы, которых наверняка еще нет, но обязательно будут.
- Подожди! – Маргарита не может позволить себе побежать - королевы не бегают! И она бросает в спину Бьянке слова, раскаленные голосом. – Я расскажу все отцу! Про тебя, твои глупости, что втемяшила себе в голову странные фантазии и даже... даже на них решилась! Ведь так? Ты была?

- Да вперед! – девушка нервно жмет кнопку на брелоке сигнализации, однако машина молчит и ничего не происходит. Только Даниэле видно выражение злорадства на лице Маргариты, которое тут же растерянно исчезает, едва Бьянка оборачивается к преследовательнице.
- Мне все равно, что ты будешь делать. Я не твоя дочь, что бы ты там себе не придумывала, а мой отец никогда тебя не любил, как любил мою мать. И Эмма осталась холодной не потому, что чтит дурацкие должности. Ты подала все так, будто она не отвергла тебя, а заставила себя подавить свою собственную страсть из превеликого уважения к твоему сану святой практически женщины и великой покровительницы детских душ... да ты извращенка с раздутой до небес... самовлюбленностью. Нет, даже не это слово...

- Секс! – гадко и очень громко расхохоталась в ответ женщина. - Ты затем привезла ко мне эту подделку, чтобы похвастаться, как низко ты пала? Или ты думала, я позавидую вашим грязным барахтаньям? Ты воистину дочь своей... матери.
- Иди к черту! - крикнула в ответ девушка. Сигнализация наконец сработала. Дальнейших слов Даниэла не разобрала в шуме хлопнувшей двери и заработавшего мотора, только рваный голос Маргариты, кричащей что-то Бьянке в закрытые двери и окна.
Лихо развернувшись, автомобиль покинул мокрую площадь.
- Я расскажу! - крикнула вслед беглянке женщина, а Даниэла вздрогнула всем телом, внезапно увидев рядом с собой того самого дежурного старшеклассника из библиотеки, что похоже безответно и давно влюблен в Бьянку. Он глядел на Даниэлу до странности пустыми, прозрачно-голубыми глазами. На миг ей даже показалось, что этот парень страдает от какой-нибудь разновидности синдрома Дауна - «но тогда, наверное, он не мог бы посещать общеобразовательную школу?»

«Пойдем» - произнес он то ли одними губами, то ли голосом Даниэлы в ее же голове. – «Тебе надо увидеть»
Для верности он кивнул головой куда-то в сторону, не спуская с Даниэлы своих странно водянистых глаз. Женщине было неудобно.

Но поразмыслив, Даниэла еще раз окинула взглядом опустевшую площадь, затем посмотрела на парня.
- Странный ты, как и все здесь. – Пожала плечами и со вздохом согласилась. – Ладно, пойдем на том условии, если расскажешь потом, как добраться до хутора. Понимаешь?
Парень серьезно кивнул - "Да, я понимаю пани" -  и уже без каких бы то ни было слов развернулся прочь.

0

15

Автобус они практически поймали за хвост, то есть едва успели попасть водителю на глаза своим диким бегом, когда тот даже двери уже закрыл, но еще чудом не успел тронуться.
Даниэла поняла потом, почему парень предпочитал изображать немого, общаясь только выразительным шевелением губ – уж больно отвратные у него были голос и речь. Высокий, квакающий, в клочья рвущий слух.
«И отлично останавливающий автобусы!»

Проститься, если и надо было, не успели. Даниэла заскочила в дверь, сходу начав выяснять все о билете, а когда оглянулась, то увидела лишь спину бегущего прочь несчастного юношу.

Он привел Даниэлу в школьную ИЗО-студию - большое светлое помещение со всевозможными принадлежностями для любых видов живописи и графики, дал оглядеться и поманил дальше. В смежной, контрастно темной, тесной комнатке-каморке, видимо служащей запасником, странный парень отодвинул старую ширму и виновато опустил голову, а женщина буквально онемела – со стен, старательно собранный и склеенный на нее глядел комикс, списанный с ее же параллельной жизни.
- Невероятно... - только и прошептала Даниэла, глядя огромными, от удивления глазами на картины, наброски и прочее. В них параллельная Даниэла читает книги, гуляет по городу, поправляет перед зеркалом ворот рубашки, задумчиво держит в губах травинку, глядит идеально-пронзительно, как не могут смотреть обычные люди. Но что особенно больно - это любовь бедной Бьянки, бьющаяся юным сердцем в каждом, даже едва заметном штрихе - а вот она не идеально живая.

- Откуда? - обретя дар речи, но не до конца, прошептала вопрос Даниэла. - Бьянка то знает об этой ее галерее?
Замотав головой, что видимо должно означать резкое отрицание, парень затравленно оглянулся на дверь, затем на Даниэлу, а потом схватил блокнот и торопливо заскоблил его карандашом. Когда не мог сказать губами, парень писал.

Сидя сейчас в практически пустом автобусе, Даниэла все еще вертит в руках блокнот с лаконичными записями сверх-аккуратным каллиграфическим почерком.

«Нет, она не знает и пани директор тоже, никто не должен знать» - показав Даниэле первое объяснение, парень написал дальше. - «Я только вам их покажу. Я боюсь за Бьянку, а пани ей друг! Ей пани поможет!»
- Помогу, - заверила Даниэла только чтобы этот странный юноша успокоился, а в  остальном совершенно не представляла себе о какой помощи может идти речь. "Стать для нее Эммо что ли?"

«Я аутист» - переключился парень на следующее откровение. - «Я не глупый, но все кроме Бьянки думали я дурак и избегали. Она с нами занималась тем летом и со мной больше всех. Это она научила меня говорить и писать, и задерживать внимание, а еще не слышать то, что я не должен был слышать»
Умоляюще взглянув на Даниэлу, он написал - «Я ей дал слово забыть, но не смог...»
Повинно опустив голову он стоял перед ожившей в его понимании картиной.

- Я не фрау Эмма. – На всякий случай уточнила Даниэла.
Парень отвел глаза.
«Фрау Эмма ответила, что понимает и сохранит секрет Бьянки в тайне и что та просто пока не знает разницу между иными чувствами и влечением» - он написал, словно преодолевая сопротивление при движении мягкого грифеля по бумаге, а потом добавил. – «пани Маргарита сказала, что никогда не простит пани Эмме я не понял, чего именно и не помню слов»
- Они обе пытались признаться немке? - у Даниэлы не хватило духу произнести - «в любви»
«Я боюсь за Бьянку!!» - молчаливо вновь закричал на женщину размер букв, а парень согласно кивнул.

Телефон в кармане разразился внезапной трелью, едва не вызвав у Даниэлы сердечный приступ при полном и абсолютном здоровье заявленного органа.
- Черт бы тебя... - Достав вибрирующий прямоугольник, женщина перевела в режим «ответить» и растерянно уставилась в окно.
- Габи? – едва соединение было достигнуто, Даниэла запросила подтверждения у неизвестности, неожиданно осознавая, как бесконечно далеки от нее сейчас любимая и ее мир, тот самый, что еще сегодня утром был Даниэлин тоже. – «Или не был никогда и все лишь придуманная мной самой для себя же иллюзия?»

Пассажиров в автобусе три человека, дорога пуста и ни одной душе до Даниэлы нет дела, кроме голоса в трубке. От родного за столько лет тембра сжимается сердце.
- Любимая, ты домой собираешься? – вместо приветствия или даже лучше банального приветствия звучит вопрос, а теперь Даниэла вдруг понимает, что ни звука не может воспроизвести в ответ, голос споткнулся о бестолковый набор слов и вместе они застряли в горле.
- Пошутили и хватит, Дануль, - беспокоятся в голосе Габи их общие чувства, рвутся к любимому сердцу.
- Я... не могу сейчас, - прорываются не туда. Закрыв глаза и даже зажмурив до скупых и жгучих слез, Даниэла отрицательно качает головой, будто далекая Габи может это увидеть.
- У… тебя… все нормально? – озадаченно прилетает ответ и ему Даниэла кивает утвердительно.
- Да. Под… контролем.

Открыв глаза первым делом замечает бесконечные дюны.
- Забралась только я, не уедешь так просто.
«Правильно - когда больше не о чем говорить, беседуют о холмах, о погоде»
- Затерянный мир? – в голосе Габи улыбка. – Нет ни на одной карте ни физической, ни политической… - с улыбкой она цитирует слова из письма Даниэлы. – Но может быть хоть намек или указатель найдутся?
Очень больно, когда внутри что-то взрывается волной надежды, жутким приливом любви и буквально заваливает с головой багажом чувств, пережитых вместе, пережитых ради...
- Конечно! - оживая спешит подтвердить Даниэла, понимая, как она все-таки истосковалась по родной своей и как глубоко загнала эту тоску. - После Хеля, маленький такой городок, ну ты помнишь его, должна помнить. За ним шоссе до «поселка», свернуть нужно по середине за остановкой «по требованию», перевалить через холм…
- И нырнуть в море! – перебивая смеется далекая Габи. – Возвращайся скорее. Кончай валять дурака…

Даниэла не смогла ответить.
Опустив руку с телефоном на колени, она слушала как оглушительно звучит в ее вселенной внезапно наступившая тишина, как мир беззвучно и необратимо падает в пропасть.

...ты издеваешься? - Слова взорвались в голове нейтронной бомбой.
Когда-то Даниэла писала статью об этом «самом гуманном» страшном творении гениальных человеческих умов. Убивая все живое, оно оставляет нетронутым города, дома и прочие «оболочки», чтобы ими вполне себе законно смогли бы воспользоваться победители.
Эти псевдо-переживания сродни той бомбе, Габи, они выжигают изнутри потому что я все еще хочу... верю им каждый раз, но все ложь. Зачем ты спрашивала «как найти?», если не собиралась приехать? Зачем ты зовешь непрестанно обратно, если мое присутствие тебе явно в тягость? Зачем, для чего мы все еще вместе? - привычка? удобство? дань памяти?»

отключив телефон, Даниэла сунула не живой теперь - «как давно уже наши чувства» - аппаратик в карман.

<center>***</center>

Даниэла вышла раньше «остановки по требованию», там, где с шоссе сворачивает в дюны здорово раскисшая от дождей проселочная дорога. Если верить, не раз за последние дни, повторенной информации, то через перелесок и старый причал Даниэла должна быстрее попасть на хутор.
«И незаметнее» - лихо переходя с претензий к Габи в местную параллель и понимая, что просто боится теперь встречи с Бьянкой, повторяла себе женщина, одновременно сознавая необходимость и неотвратимость той встречи, заодно ругала себя, намечала план-минимум - «Обязательно извиниться! Это не обсуждается. Никаких рассуждений о виновности- не виновности, как и о глупости чьей-либо. Просто встречаемся, извиняюсь, каюсь и прощаемся. Навсегда»

Углубляясь в сосновый лес, Даниэла даже извинительную речь уже почти продумала. Получилась она вполне искренней в меру близкой и достаточно отстраненной - «самая подходящая тональность для финальной ноты» - похвалила себя, а когда с удивлением поняла, что идти здесь намного легче, то и вовсе восприняла сей факт забавным знаком свыше.
«Что ни говори, а лес всегда лучше свободного пространства, как и в жизни всегда проще себя чувствовать в гуще событий, чем на продуваемой всеми ветрами пустоши, где есть лишь ты, наедине с потоком мысле-памяти» - От дождя защищает пушистый еловый свод переплетенных в единое веток, под ногами слежавшийся песок с толстым слоем опавших игл превратившиеся в упругое покрытие, схожее по ощущением с покрытием спортивных площадок, свежо, тихо.

Поглядывая по сторонам, Даниэла безошибочно определяет верное направление вперед. Удивительно, но несмотря на непогоду и опасность застрять в раскисшем грунте этой дорогой пользуются - о чем ясно свидетельствуют следы неизвестного автомобиля, видимо, совсем недавно проложившего карту нового рейса...

Догадка вспыхнула искрой:
- да это Бьянка! - вслух произнесла Даниэла. - Больше не кому. В деревне только два автомобиля, а пан Кшиштоф слишком чтит всевозможные правила, чтобы лезть в сомнительное предприятие по сокращению пути. Тем более, что в слякотном межсезонье здесь не столько сократишь, сколько рискуешь увеличить его во времени.

Подтверждением  последнего определения по лесу внезапно раскатился звук завёдшегося и газанувшего автомобиля. Дальше что-то заело, забуксовало.
- Ну вот! Я же говорила! - Даниэла прибавила шагу и почти вбежала на холм, а в следующее мгновение ее сознание разделилось, как орех расколотый надвое. Одна часть еще улыбалось лихим своим догадками и красному «куперу», предсказуемо застрявшему в предсказуемо расквашенном открытом участке дороги, а другая моментально интуитивно прочувствовала реальный, осязаемый кошмар наяву. Осознать его отстающим за ощущениями разумом удалось лишь минуту, две спустя, когда ноги уже несли вперед сами собой - рванув на себя дверь буксующего авто («купер» будто сам специально цеплялся за призрачную возможность остаться в живых и отказывался служить девушке в ее жуткой задумке), Даниэла крикнула - «не смей!» - и заскочила в салон.

Вскрикнув - Бьянка явно не ожидала ни каких иных явлений, девушка забавно встрепенулась, упустила педали и машина, конвульсивно дернувшись, заглохла.

На плешиво-безлесой вершине холма в раскисшем грунте недовольно замолчал красный с белой крышей автомобиль, нахохлился над намеченным ему Бьянкой путем в один конец. Здесь дорога сворачивает к деревне, но есть короткая тропинка, спускающаяся прямиком к старому пирсу. Ширина расступившихся вокруг тропы деревьев может свободно пропустить два таких «купера», но не даст ему свернуть в сторону, а прилизанный мокрой прошлогодней травой склон не позволит остановиться или затормозить.

- Не смей убивать меня! - кричит женщина, сверлят друг друга взгляды случайных любовниц.- Слышишь?!
- Не твое дело! - отвечает криком Бьянка. - Я возвращалась сюда в этот раз, чтобы остаться! Я... я почти поверила тогда, что нам не нужно сюда идти, мне не нужно!
- Разведала место заранее? – вместо сочувствия, издевается Даниэла. - А потом встретила на вокзале копию своей мании и передумала! Браво! Лучшего идиотизма и не представить!

Впереди и внизу в серых волнах холодного моря чернеет путь в ад.
- Заткнись и уходи! - сквозь слезы Бьянка глядит вперед, вниз в свою неизбежность.

- Я видела все твои рисунки, - тихо, почти спокойно произносит Даниэла. - Они прекрасны. Они ужасны. Они заражают такой невозможной болью, которой благословляет только самая чистая и искренняя любовь.
Девушка качает головой
- Я убью ее пока она насовсем не убила меня. Уходи.
- Обойдешься. - Хмыкает женщина. - Я пока не нашла ответ что делать, когда такая любовь в обеих медленно умирает.
- поиметь первую попавшуюся дурочку не помогло? - с чувством особенного удовольствия вернула издевку Бьянка. Её глаза сверкнули ненавистью, обидой, болью.
Даниэла опустила голову и отрицательно покачала.
- Я соврала, - тихо и почти глухо прозвучал голос правды. - Я бы хотела оправдаться за произошедшее, а тут такой случай представился и я сама себе почти поверила, но нет. Я была с тобой не из-за глупых обид на Габи. Я поддалась твоему обаянию и своей же на него реакции, хоть и понимала, что дело вовсе не во мне, а в ком-то ином, кого ты видишь... короче!
- Даже не думай! - они одновременно схватились за ключ, торчащий в зажигании, но Бьянкина рука оказалась первой и она намертво уцепилась во флажок. Мотор взревел с пол оборота. Выжимая газ, но еще чудом удерживая сцепление, Бьянка кричала о том, что еще хуже ее безответного чувства к женщине старше. Гораздо страшнее внезапно получить физически, реально ту самую «любовь» сочиненную в своих глупых фантазиях.
- Я Эмму боготворила, а ты!... ты меня... - живая Бьянка дрожит в глазах, в сердце, голосе, срывающимся в странное, непонятное для нее чувство.
- И я тебя тоже.. всю ночь. - Негромко, правдиво-мечтательно отвечает, вдруг как-то вся успокоившись, Даниэла. - Не знаю ничего о твоем опыте до... но, возможно, тебе тогда не успели или... - она развела руками выражая неведение и тающую на глазах актуальность неизвестного ей прошлого Бьянки, - но Любовь, она как луна - без одной стороны не не бывает другой, а теперь ты просто знаешь больше... исключительно платоническое чувство прекрасно, но не даст полноты картины, отрицать чувственную сторону глупо. Пани директриса наверняка со мной не согласилась бы на словах, на деле, думаю ее эта святая война против "грязного барахтанья" наверняка растет из того самого.. гм.. корня, а ты... имеешь право на собственные мнения, опыт, выбор...

...в тот самый момент, когда Бьянка поверив Даниле готова была одновременно рассмеяться и расплакаться, как в фильмах с нелегким но счастливым финалом, а Даниэла ее пожалеть, обнять, успокоить...  безнадежно буксовавшая машина внезапно вырвалась из своей ловушки, будто символизируя найденное седоками правильное решение ситуации и полетела, но не вверх, а вниз…

…скорее автоматически, чем осознанно, Даниэла потянула на себя ручной тормоз. Вряд ли это умное решение, просто иного способа она не видела.
Бьянка вывернула руль – еще более глупое решение, совсем как желание жить у человека уже болтающегося в петле…

…первый кувырок произошел настолько стремительно, что пассажирки не успели его до конца осознать – просто мир вокруг стал вдруг «драчливым» и принялся больно колотить всем, чем придется по случайным местам, особенно метя в не самые умные головы…

…второй кувырок словно в замедленной съемке – поднимается борт и Бьянка взмывает над Даниэлой, удивительно на нее не падает в облаке астероидов из всего, что болталось в машине. Даниэла взмывает над Бьянкой инстинктивно и глупо расставляя руки в желании удержать дистанцию…

…шлепнувшись на колеса, заглохший давно автомобиль медленно сползает по мокрому песку вниз и окончательно останавливается у неровной границы между сушей и водой.
Замерев, девушки медленно осознают, что слышат, как волны колотятся в дно, оставляют на окнах брызги.

<center>***</center>

Обняв Даниэлу, Бьянка смеется и плачет, что-то лепечет. Сжимая до боли дрожащую в нервной лихорадке девушку, Даниэла чувствует, как ее накрывает странная нежность и безграничная любовь ко всему миру...
- Это уже невозможно, - шепчет Бьянке, выдыхая волнительно-странное чувство, - убить меня и тебя. Мы уже есть в судьбах  друг друга и там навсегда, даже если бы не было этой машины сейчас...
Слегка отстранив Бьянку, взяв ее лицо в свои теплые и словно не до конца свои собственные теперь ладони смотрит в глаза, в туман того, что именуется «Я», а в нем море вновь родившейся и разлившейся бесконечностью нежности. Балтика бьется своим серебром в запертую дверь маленького мирка, запертого в стареньком автомобиле.

Одним странным решением, импульсом «жить», давшим когда-то в начале всего начало всему и смыслом «любить» Даниэла легко, осторожно касается теплом своих губ прохлады губ Бьянкиных – рраз и вселенная родилась. Неслышно, беззвучно вспыхнула новой звездой бесконечность перехода одного состояния жизни в другое и полетела расширяясь во все стороны одновременно. Тепло Даниэлиных губ отражается в Бьянке нарастающей волной жара, а тот, расходясь волнами, распугивает балтийскую сырость, выталкивает из тесных границ видавшего многое (но только не такое!) в своей долгой жизни автомобиля.

- Ты... - Открывая друг друга заново в прямом и переносном смыслах, Бьянка стягивала с Даниэлы водолазку, а Даниэла с Бьянки очередное платье, пока обе не остались первозданно чисты и свободны. Хотелось видеть заново - словно родиться для новой жизни. Ни холода, ни неудобств – перетекая из одного состояния в другое, энергия не знает ни каких границ и условностей, она не может быть «права» или «не права», она просто есть, жарко горит, скользит и пульсирует так, что дыхание едва поспевает восстанавливать кислород в бешено кипящей крови. Утопая во взаимной нежности, Даниэла с Бьянкой пьянящими ласками оставляли в судьбах друг друга ожоги, что лягут невидимой татуировкой о встречах на память. Долгую или не очень уже не важно – в подсознании и летописи всех времен время так относительно и условно. Есть только миг, вспыхнувшего из искры пламени и ничего, что сейчас его гибкую форму переняли своими телами две любовницы. Одна горит жарче, отчаяннее, другая ровнее, уверенней в своей, вместе – идеальный, красивый дуэт (читай гармония). Она не исчезнет теперь никогда и уж точно не закончилась, когда оповещая море о своих чувствах, Бьянка застыла в финальном па, прижалась к Даниэле, оповестившей уже небо туманным взглядом. «Ода во имя…» - оставив фразу открытой, Даниэла и Бьянка окончательно теперь выбрали жизнь.

0

16

Под давлением ли общественности или по каким-либо иным соображениям, но пан Кшиштоф сдался, протянув дочери обожженную руку. Выглядела ладонь и пятерня в целом вполне нормальной, не считая только слишком насыщенного красного цвета. Бьянка, по совету Габи выдавила пасту на ладонь и закусив губу, будто это поможет движениям стать легче, принялась размазывать ее по покрасневшей коже.

<i>Вчерашний приступ страсти, как праздник во имя жизни, накрывший чудом не свернувших себе и друг другу шеи, не утонувших, Даниэлу с Бьянкой вполне объясним с психологической точки зрения, непростителен с моральной и относителен, если задуматься об удобствах места проведения и уместности.
«Иначе мы не могли поступить» - мысленно в очередной сходились обе участницы единой оценке, хотя и признавали теоретически существующее «иначе».

После любви, во время которой тело переполняли в большей степени внутренние переживая, запоздалые ощущения  внешнего мира накрыли одновременно - стало неудобно и очень холодно, все же не май месяц! Хотелось тепла, но жутко не хотелось да и трудно было натягивать холодную же и кажущуюся влажной одежду -"жаль, что другой нет!" шутили, между негромким смехом отмечали особую вселенскую лень, тяжелым и хмельным вином разлившуюся по венам вместо крови. Можно было бы объяснить эту заторможенность   реакцией организма на пережитые стрессы (и оргазмы), но этого было лень.
Двигаясь словно в трансе, Бьянка и Даниэла даже разговаривали слегка растягивая слова, будто пьяные. Решено было ехать домой, а конкретнее в дом, занимаемый сейчас Даниэлой ибо в пристройке к нему, оказывается, располагалась финская баня, которую сложил еще дед...

Машина на удивление завелась с «пол пинка». Признаться, Даниэла всерьез рассматривала вариант, при котором «купер» откажется участвовать в продолжении их сложной прогулки и ей еще придется уговаривать Бьянку вернуться в деревню пешком, но вселенские сценаристы и на этот случай нашли крайне смешную шутку - автомобиль завелся, но каша под колесами еще долго не давала ему тронуться с места.

Вытащили, вымокнув сами практически по уши и некоторое время «неслись с ветерком» торопясь стать ближе золотым огням деревни в слишком быстро наползающих теперь со всех сторон сумерек, когда на последнем повороте «купер» чихнув, замолчал.
«Кончился бензин!» - Бьянка рассмеялась, а Даниэла ее поддержала.
Так со смехом они и дотолкали машину до крайнего справа дома со странно темными окнами.
«Отец должен был уже вернуться» - отметила девушка удивлением, - «наверное дядя уговорил его остаться»
</i>

Кто ж знал, что он в это время играл в партизана!

Задумавшись о происшедшем, Даниэла не сразу расслышала вопрос Габи.
- А... что..., - спохватилась, переспросила, - случилось? Ничего. Просто пан Кшиштоф нам хотел показать их семейную реликвию, а оно нечаянно выстрелило. Классика же!
Мычание пана очень правдоподобно подтвердило правдивость прозвучавших слов, хотя на самом деле  оно скорее являлось отрицанием спасительной лжи, «но мы об этом никому не скажем!» - в едином порыве решили все трое.
- А… - Габи кивнула на странный Даниэлин наряд, та зачем-то была в строгом джемпере довольно нелепо сочетающимся с пижамными шортами и лишь краем глаза отметила Бьянку, подозрительно облаченную в Даниэлины майку с джинсами. На что сама Даниэла только пожала плечами - не голыми же ходить.

Объяснение конечно так себе, но главное, как гласит что-то там, это осознание внутренней правоты и невозмутимо-придурковатый вид - с чем у Даниэлы, а если быть объективным, то и у остальных двоих сейчас был полный порядок.

- Пап, почти все, - негромко сопит увлеченная своим делом Бьянка. - Смотри, как красиво получается. Ты смотришь?
Она была похожа на девочку из детского сада, хвастающуюся родителю сомнительным, но очень старательно выполненным шедевром с классных занятий.

- Мы вчера застряли там… ты не знаешь, где это, - решает все-таки пояснить Габриэлле Дани, - пришлось толкать машину, промокли, замерзли, выпачкали как два чертенка, а пока добрались было уже поздно, сил хватило только на растопку парной, ну и после бани я поделилась с Бьянкой своими вещами. Мы и спать здесь легли, потому что - ну куда она ночью пойдет, хоть и рядом.

Габи странно хмыкнула, не верить Даниэле у нее причин не было, да и та, в принципе, ни словом не соврала. Просто в воздухе ощущалось нечто странное... - наверное привкус гари после двукратного выстрела из старого ружья.

- Видела я ваш черный по уши кадиллак во дворе. У него, кстати, крыша помята...
- Это давно! – голос Бьянки перебивая возможно законченную фразу Габи, заглушает новое мычание отца и неуправляемый звенит дальше. – Пап, ну все. Очень хорошо все получилось и здесь уже даже подсохло. Не болит? Теперь правда ведь легче?
Она вертится, вертит, оглядывая руку отца. Даниэле и Габи виден лишь затылок девушки с растрепанными локонами цвета каштана, а вот пану Кшиштофу видны большие, влажные волнением, испугом и безусловной любовью глаза. Его дочь похожа на перепуганного бельчонка, стащившего чужой орех, натворившего еще кучу дел, но самое главное  ЕГО, пана Кшиштофа единственную дочь.
...и она, конечно, кровь, но в большей степени часть души - маленькая, перепуганная от внезапно свалившейся на нее взрослости...
И никакие традиции не оправдают слез твоего ребенка. Они ведь вообще изначально были выведены правилами, соблюдение которых должно сделать человека счастливым, а не лишить его счастья неукоснительным исполнением этого самого долга. Не человек рождается и живет ради традиций, а они сформулированы для счастливой жизни человека.
Приняв свою новую философию пан Кшиштоф забавно вздыхает, отвечает: – да, дочка, легче. Поможешь мне встать?

Габи неожиданно тоже вызвалась в помощницы. Бьянка тянула отца за здоровую руку, Габи поддерживала под локоть руки пострадавшей. Усилиями двоих дам мужчина был извлечен из креслового плена и поставлен на ноги. Став собой - добродушным и строгим хранителем порядка, пан Кшиштоф  пространно извинился перед Даниэлой за происшествие, отдельно представился Габриэлле, представил Бьянку, а затем, заметив проехавшие за окном автомобили спешно засобирался:
- Милые пани, прошу простить, но должен вас покинуть.
- Я с тобой! - Бьянка подхватила отца под руку, - ты ведь к пани Маргарите спешишь? Мне тоже есть о чем с ней поговорить и очень серьезно и лучше, если мы вместе...
- Советую только..., если примите мой совет, конечно, - начала и слегка осеклась Даниэла особенно острым вниманием со стороны Бьянки и ее отца, - ружье, думаю, дома лучше оставить, а то кто его знает, что там при виде двустволки придумает себе пани директор. Она у вас такая фантазерка.

Бьянка звонко рассмеялась, представив соответствующую сцену, пан Кшиштоф забавно крякнул, представив тоже самое, взгляды всех троих сказали друг другу больше и на том разошлись.

Оставшись вдвоем, Габи обняла Даниэлу, а та, обнимая в ответ тихо рассмеялась, вздохнула, расхохоталась уже в голос заметив монтировку стоящую у двери. При большем внимании можно было бы сказать, что нечто истерическое в том смехе присутствовало, на что у Даниэлы было с десяток причин.
- Никогда не забуду это твое эффектное появление! - ответила она непонимающему взгляду отстранившейся подруги. - Такая грозная и решительная. Ты всерьез собиралась меня спасать?
Даниэла вопросительно выгнула бровь, глаза ее смеялись (она действительно очень искренне была, наконец, увидеть, обнять, услышать), Габи, будто посомневавшись вначале, улыбнулась в ответ.
- Думаешь я не способна пустить это в ход? - ответила она тем самым своим неподражаемым тоном, что с самой первой встречи сводил с ума и без того ненормальную Даниэлу.  Для во многом «живущей на слух» средство сработало безотказно - кровь мгновенно стала еще горячее, побежала по венам быстрее и все уже было не важно, когда несколько неожиданно в голове проскрипело вдруг что-то неслышное почти человеческим голосом - «Глупенькая Дани. Что там ее ускорило, кровь твою? Своевременный впрыск соответствующих гормонов? Личный наркотик? И вся твоя любовь всего лишь реакция химических элементов, да цепочка условных рефлексов, которыми умело пользуется...»

Качнув головой, словно пытаясь стряхнуть дурацкий голос, Даниэла озадаченно хлопает ресницами, а затем, как обычно изображает «свою» улыбку и продолжает прерванный диалог:
- Что ты! Не сомневаюсь, - голос ее намеренно звучит ниже, взгляд ловит привычный, проверенный годами ответ в глазах любимой женщины. Габи чуть опустив веки глядит из-под ресниц, чуть прикусывает в полуулыбке нижнюю губу. Понимание истины, что всю свою жизнь Даниэла любит и будет любит исключительно эту женщину, даже когда почти ненавидит или убила бы почти нивелирует яд слов о химии, но не до конца - ведь от этой теории слишком близко до другой, банальной, описанный миллионом, наверное уже психологов про привыкание и чувства, утонувшие в рутинной бытовухе, где жизнь непременно превращается в некий шаблон состоящий из цепочек условных сигналов и перестает быть жизнью.

Габи первой губами коснулась губ слишком задумчивой сегодня Даниэлы - та ответила, отмечая про себя - «поцелуй так привычен, что случился будто сам собой, но... мне действительно приятно или это тоже сродни привычки?». Тело Даниэлы отвечало на действия Габи послушным дрессированным зверьком - слегка расслабилось, запустило циркуляцию смеси тепла-нежности. От осознания механически-скрытых действий физико-химической оболочки, душа напротив - заметалась в странном ужасе.
- Дани... - Габи странно отстранилась. - Еще капля вот этого непонятного, что с тобой происходит и я подумаю, что ты не соскучилась...

последнее слово прозвучало почти вопросительной интонацией.
- Нет! - Жарко отринула его Даниэла, спохватилась, - то есть -да, просто двери открыты и здесь все шастают как к себе домой, просто, без стука, так у них принято.
Она даже оглянулась, словно проверяя - одни ли они еще в доме. Габи хмыкнула, с сомнением протянула, что:
- Раньше тебя это не только не пугало, а скорее заводило...
- Я тогда не встречала еще такого ортодоксального поляка, как пан Кшиштоф, - усмехнулась в ответ Даниэла. - А тут еще эта жуткая пани директриса прибыла, вот уж сущий кОшмар всего живого. Это она вчера довела Бьянку до того, что та побежала топиться... ты, кстати, кофе, наверное, хочешь?

Самое страшное это из новой себя смотреть в «старый» мир свой и понимать, что ничего, никогда не будет уже «по старому». Вот та же Габи и я физически не изменилась (как показал короткий интимный контакт), но все поменяло смысл, эту невидимую сущность, которой все вокруг наделяет мое сознание.
- Дани... - Габи отступила на шаг. - Да, я с раннего утра не ела, не откажусь.
Она задумчиво оглянулась, безошибочно определила где удобнее сесть и заняла любимое место Даниэлы.
- Твой вчерашний звонок... - начала она, пока Даниэла принялась готовить завтрак на двоих. - Вернее, мой звонок и твои странные ответы... что здесь у вас, у тебя происходит?

Вместо ответа Габи Даниэла с раздражением отвлекается на слишком людную сегодня улицу за окном. Там прибывают чужие машины, из них высыпают чужие истории, судьбы, голоса.
-  Похоже у пани Госи гости, - голос Даниэлы выдает несвойственное ей недовольство.

- Ты у меня совсем здесь одичала, - принимает Габи по-своему состояние любимой. - Так что там с обещанным чудом, кстати?
- Аа, - спохватившись, Даниэла достает из холодильника местную достопримечательность - дареный сыр, кладет его на доску и совсем как несколько дней назад (было это в присутствии Бьянки), ищет по полочкам специальную для разделки мягких сыров нить. «Только ощущения разные» - со странно зародившимся, каким-то отчаянным весельем отмечает себе свое же внутреннее состояние. В остальном в голове, душе и сердце сущий бардак.

Переключившись с непоняток любимой на маленькое чудо, Габи с интересом разглядывает сырный «орех», а Даниэла, прикрываясь своими поисками нити путеводной исподволь разглядывает Габи будто видит не впервые, но заново. «Глупо, но мы будто сто лет с ней не виделись» - считывает образ и каждую, отдельную черточку... внешность, одновременно подтверждая памятью - да, мне тогда еще сходу понравилась ее фигура, походка, манера держать себя гордо; лицо - нежный овал с жесткой линией губ упрямым подбородком; глаза - не столько цвет или разрез, сколько диалог с миром, жизнь глазами Габи. 

- Этот Хель... - напрочь забыв, что собственно искала, Даниэла тяжело вздыхает. - Странное место. Сколько раз зарекалась не возвращаться сюда и вот опять.
Отвлекаясь от сырных мыслей, Габи поднимает глаза и улыбается Даниэле со смешинкой: 
- Вон твоя леска, на полке и да, я помню твои эти «хельские метания» стандартно наступающие в сентябре или августе. В этом году они что-то припозднились.
Первые несколько лет Габи с ней приезжала сюда, а потом перестала, отнекиваясь всеми возможными и невозможными предлогами.
- Я тебя ждала. - «Она опять права» - мысленно отмечает Даниэла, ответив вслух про ожидание. - В этом году я очень хотела вместе...
Как-то растерянно звучат ее голос и слова, а Габи вновь улыбнулась и развела руками - видишь? я здесь. Твое желание так или иначе исполнено.

...кофе Даниэла тоже успела поймать в последний момент, разлила по чашкам, достала из холодильника раритетный кувшин со свежим молоком и мысленно насильно заставила себя собраться... с мыслями же.
- О желаниях, - голос действительно зазвучал увереннее, тверже, - да, они странны в своей неожиданной реализации, о своевременности я вообще промолчу, но теперь давай о насущном. Я собиралась сегодня днем обратно. Знаю, я не сказала, не предупредила, но и никак не ожидала твоего приезда. Мне лично он здорово упрощает дорожное дело, а тебе... не думаю, что очень уж хочется остаться здесь. Поэтому сейчас мы пьем кофе и отчаливаем. Расскажу обо всем по дороге. Не спорь только со мной. Меня вчера сначала обвинили в прелюбодеянии, затем чуть не утопили в море, мы перевернулись в машине едва не свернув себе шеи, а сегодня с утра... это дурацкое ружье и дырку в потолке ты видела. Хватит пока?
Произнося свою тираду Даниэла глядела на Габи и не хотела бы, но краем глаза видела  Бьянку, идущую по улице. Чужая и отстраненная девушка была все в том же ненавистном уже Даниэле платье, которое с таким невинным шорохом падало к ее ногам...
- Вещи мне собрать пять минут. Зайти потом к пану Кшиштофу, сказать спасибо. Деньги он брать наотрез отказался.

Помолчав, Габи оглядывается в окно - тонкие рейки старинной рамы делят мир на маленькие прямоугольники - то ли мозаика, то ли эффект домино, но в любом случае эта унылая глушь веселее от их деления не становится. Мокрые холмы, с пожухлой травой серо-буро-ржавого оттенка грязным осадком стекают с размазанного разбавленной сажей неба. Туче-туман промозглой сыростью медленно впитывается в потемневшую от веков черепицу крыш, корявые ветки облетевших деревьев и сердито топорщащиеся кочки кустов...
- Вы этим утром выглядели так, будто тот пан пришел застрелить вас, за проведенную вместе ночь, - проследив за взглядом Даниэлы, Габи тоже заметила Бьянку. Девушка легко миновала брусчатую тропинку к одному из домов напротив и исчезла за его калиткой. Даниэла хмыкнула ей вслед, мысленно рассмеялась над придуманной Габи интрижкой, осознавая, что о лжи забавно шутить, будто она правда.
- Да, мы действительно вместе спали, - честно подтвердила Даниэла, как никогда ощущая прозрачность слов, границ и доверия. В этот момент она почти готова была рассказать Габи о произошедшем,  чтобы, как наждаком счистить налет невыносимой тоскливо-бытовой вежливости толстым слоем обволокшей их горящие когда-то чувства, но опять промедлила в нерешительности.

- Развратница! Я так и знала! - Хмыкнула Габи, небрежно глянула на часы, а потом в окно, на поджидающую свою машину. - Собирайся тогда. По мне так чем быстрее мы покинем это унылое царство, тем лучше. Не представляю зачем ты меня тянула сюда на неделю.

В мире Габи таких сомнений нет - есть удобные шаблоны отношений. В чем-то они сродни традициям пана Кшиштофа - незыблемые, принятые на века и не предполагающие уже ни осмысления, ни чего-либо иного, кроме слепого следования их догмам.
Даниэла глотком допила кофе, отмечая с невидимой, горькой усмешкой - «Что там о недосказонностях я надумала?»

Габи легким прищуром рисовала их обратный путь, видимую за окном дорогу. 
«Недослышанность - вот что рождает прозвучавшее выше определение. Я могу сказать ей миллион слов, но все они не будут иметь для Габи ни малейшего смысла. Невозможно быть услышанной там, где не хотят тебя ни слышать, ни слушать» - глядя на любимую с другого края бесконечно увеличивающейся пропасти, Даниэла немела от ужаса, медленно наполняющего ее душу холодом».
«Быть честной с собой. Хороший мотив, но что в нем честнее - расстаться физически и любить на расстоянии или сохранить союз, не волнуя своей правдой ту, которой по большому счету правда не нужна?»
«Габи нужен лишь образ, частично мой, частично придуманный ею же. Удобный, изученный, комфортный. Страшно то, что и мне этот образ уже много ближе собственной кожи - содрать его с себя слишком больно»

- Разобраться в себе, в нас... в том, о чем я тебе безрезультатано пытаюсь сказать... - слыша в собственных словах полнейшую чушь, словно иностранец, говорящий на чужом языке выдает бессмысленный набор слов, Даниэла пожала плечами.
«Я сдаюсь» - помолчав мысленно с горечью признала себе, поднялась и повернув куда-то идти обернулась к Габи.
- Да, я нашла себя здесь в этот раз. нашла тебя в себе.
Даниэла замолчала резко, не договорив.
Габи передернула плечами, постаралась максимально скрыть неприязнь в промелькнувшей усмешке:
- Все в порядке теперь значит с нами? Что и требовалось доказать?
Отличный в каком-то смысле способ решать проблемы просто игнорируя их по принципу - «мне пофиг, что вы обо мне думаете, моя бабушка сказала, что я солнышко». То есть я вижу картинку именно так, а что в ней видишь ты это исключительно твоя проблема, но не вздумай ничего в ней менять.

«До слез обидно и жаль, что нас с тобой поменять невозможно - меня сделать проще, тебя...» - Глядя на Габи, Даниэла честно и одновременно с невыносимой болью признала - «не нужно мне иную версию, мне просто нужно больше тебя, а не этой неживой роли. Тоже своего рода эгоизм - и кто сказал, что то, что я требую «живое»? Может быть это тоже всего лишь придуманный мною образ?»
- А знаешь... - На ходу принимая окончательное решение - «пусть и бесчестное», Даниэла отодвинула все моральные и прочие оценки в дальний угол памяти. - Солнце все так же встает на востоке, вода, в виде дождя с неба падает вниз, а Габи и Я отличная во всех отношениях пара, так что пусть стоит и дальше на своем фундаменте их балаган, крепнет новыми камушками.
В последней фразе еще билось сердце аритмией протеста, но Габи закатив глаза, вздохнула и покачала головой:
- Дани, если ты хочешь драм, то пойдем завтра, или когда там, в театр, а сейчас, пожалуйста, верни мне мою любимую и поехали домой. У тебя может и нет, а у меня еще куча работы.

0