У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Тематический форум ВМЕСТЕ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Хель

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Хель – это тонкая веточка жизни в море соленой воды, просоленного ветра и чуть горчащей йодом бесконечности. Казалось бы - что может произойти в этом богом забытом краю на краю земли в межсезонье, когда туманы вперемешку с личными проблемами давно стерли границы времени года и суток, где в пальцах замерзают слова, но прошлое странно меняет будущее внезапно раскрываясь чем-то очень настоящим, стоящим дороже жизни или раскрывающим ее истинную ценность.

Очень неспешный рассказ полон чувств, размышлений, вкуса кофе, вина, сырого тумана, полон тепла, удивительно рождающегося из самой сущности промозглого холода зашедших в тупик отношений.

и, как обычно уже, предупреждаю - открывая этот текст, вы соглашаетесь с его сложностью.

--------------------

Пересыпай из ладони в ладонь
песок. Стань
часами безвременья.

Межсезонье на Балтике, на Хельской, странной косе, где спустя несколько дней пребывания становится непонятно, что это — весна, осень, холодное лето или аномально теплая зима? Только море цвета дымчатого агата, поющий свои неслышные песни песок с кочками вечно сухого тростника. Он будто сразу был таким создан и существует здесь с самого начала всех времен — вечно сухой, вечно серебристо-зеленый.
— …как и я, — чувствуя себя пылью от местной пыли и песком от местных пляжей, особенно пустынных и диких вне туристического сезона, Даниэла глядит сквозь высохшие на оконном стекле слезы вчерашнего дождя.

Хель — это тонкая веточка жизни в море соленой воды, просоленного ветра и чуть горчащей йодом бесконечности.
— Какого черта я… — эта присказка живет в лексиконе женщины уже неопределенное время. Она знает «какого», но повторяет как заклинание против демона человеческой глупости — «или глупости собственной», такой же, как ритуал «зажигания вечернего фонаря» последние сколько-то суток.

Едва садится солнце, Даниэла поджигает фитилек долгоиграющей свечи, вставляет это инородное тело в старинный, еще самодельный фонарь взамен вчерашней пластиковой «гильзы», закрывает стеклянную дверцу на медную защелку и водружает бессмысленный маяк обратно на извечное его место — крюк, торчащий из стены дома. Некоторое время стоит, словно в немой молитве, смотрит на мерцающий за матовым стеклом огонек. Он будет биться всю ночь маленьким живым сердцем, освещая крыльцо, шершавую стену и микроскопическую частичку вселенной.
— …а к утру перестанет быть виден и растворится в рассвете, как когда-то растворились в новых временах старые уклады, говор…

— Это будет скучная статья, — спорит сама с собой немного странная по местным меркам женщина. Её возраст никто никогда не угадывал. Среднего роста, среднего телосложения, имеет отличную осанку, в общении раскована — в движении она воспринимается на двадцать с небольшим. Внешность: короткая стрижка, волосы светло-русые; высокий лоб; брови разной «изломанности» — одна чуть выгнута и слегка выше более прямой и спокойной своей соседки; глаза темные, внимательные, временами насмешливы или мечтательны; в уголках глаз и в уголках губ при улыбке играют морщинки, придавая той самой улыбке добродушное или саркастичное выражение — этот образ «тянет» не меньше чем на тридцатку. В целом ей с одинаковым успехом может быть лет двадцать шесть или на десять больше. Впрочем, вовсе не внешность показалась исподволь наблюдающим за чужой женщиной людям нетипичной — их настораживает что-то негласное, необъяснимо иное, что чувствуется лишь на уровне интуиции.

— Разве что «этники» купят, — хмыкает Даниэла, мысленно уже набросав общий статейный план. — Они любят подобную пыльную грусть — прялки, мотыжки, фото ягнят и пухлых, кудрявых детей на фоне старинных избенок. Вот, хотя бы этот дом взять, к примеру…
…истинно кашубской* постройки. Один из пяти оставшихся от старого рыбацкого поселения. Он обычно не сдается туристам — удобств маловато и глухо здесь. Чуть дальше есть отличная деревня, яркая, как сувенир — с новыми «старыми» домиками, где не гудит ветер в каменном дымоходе печи, выложенной, наверное, еще во времена Завиши Чарного, а есть индивидуальные электрические нагреватели воды, бесперебойная связь с интернетом, телевидение и прочие блага цивилизации. И в сезон, должно быть, там весело, шумно…

…А здесь пять домов, вросших стенами в свою историю. В обзоре всего четыре — в пятом у окна стоит «чужачка». От крайнего справа каждое утро отъезжает большая машина — его хозяин работает в городке начальником железнодорожной станции, гордо именующейся вокзалом. Вместе с ним по утрам отправляются те из соседей, кому зачем-то приспичило «выйти в люди», а вечером вместе с ними иногда приезжают гости, внуки.

Детей в «деревне» трое, все погодки от полутора лет до трех, все живут в одном доме — крайнем слева. У того дома вечно сушится белье, развивающееся на ветру символическими знаменами вечной жизни. Два дома посредине обитаемы, но один скрыт от обзора высоким забором, а второй разошедшимися не на шутку кустами. Четыре островка обособленных душ в едином ковше, очерченном границами местности и истории.

Этот пятый дом, как и «крайне правый» принадлежит пану Кшиштофу, тому самому Главному Железнодорожнику, с которым Даниэла познакомилась на вокзале, где в неурочный час он задержался, встречая с прилично опаздывающего поезда свою дочь. Разговорились. Пан пожаловался на беспорядок и сущее разгильдяйство — «никто не придерживается расписания, всем плевать! Эх, вот раньше…».
Даниэла согласилась, ибо она договорилась насчет проживания в коттедже, а там… вдаваться в подробности не хотелось.
— И что теперь? — живо откликнулся главный здешний железнодорожник. — Сейчас не сезон, но гостиницу или что еще я для пани найду! Ночь на носу, не на вокзале же оставаться!
— Да я думала повернуть обратно с тем самым поездом, что опаздывает, — запротестовала женщина.
— Это невозможно, — убивая всякую надежду, пан покачал головой. — Он отбудет лишь завтра, и если повезет, то пополудни, а возможно, и позже. Сегодня утром на линии была авария из-за дождей… думаю, вам детали ни к чему, но ее последствия чувствуются до сих пор, и думаю, перебои в подаче энергии и сбои в расписании сохранятся еще несколько суток — не забывайте, где мы находимся.
— Нда… так просто Хель никогда никого не отпускает, — юмор, какой бы ни был, всегда помогает, а самоирония так и подавно.

— Сейчас уже слишком поздно, да и дочка пока… — пан Кшиштоф, словно еще раз сверяясь со своими мыслями, поглядел на незнакомую, совершенно случайную для него женщину. Что он увидел в ее образе? Что именно заставило, посоветовало, подтолкнуло его поступить именно так, а не иначе — кто теперь скажет?
— Вот что, пани, — серьезно и как-то доверительно произнес этот совершенно незнакомый Даниэле человек, который мог и не быть ни Главным Железнодорожником, ни паном Кшиштофом. — У меня есть дом. Не здесь, на хуторе. Стоит отдельно, он старый, но крепкий и чистый. Я практически никого и никогда в него не пускаю. Если только совсем других вариантов нет. Но как говорит моя дочь — похоже, сейчас тот самый случай. Если пани хочет, может просто переночевать и завтра ехать, или остаться в нем столько, сколько понравится, понадобится.

— Случай… — глядя, как у крайнего правого дома собирает своих пассажиров «омнибус» пана Кшиштофа, негромко вслух произносит Даниэла. — В древнегреческой философии было две концепции этого понятия и суть обеих — эффекты, которые возникают случайно, а что такое случайность, спорят до сих пор, путая в этот спор еще и принцип неслучайности абсолютно всего происходящего.

Стоя за ровесницей дома — ажурной занавеской ручной работы, женщина не боялась быть увиденной кем-то. Тонкие белые нити умело и с немалой фантазией собраны в узор, их сплетала, должно быть, в свое приданое бабушка пана Кшиштофа, а потом эта тонкая сеть, поймав время или сразу вечность, пережила свою создательницу.

«Занятная штука зрение — могу видеть нити занавески, могу видеть в нитях занавески ее историю вместе с историей рода, а могу не замечать ровным счетом ничего, глядя сквозь них в перспективу улицы».

У крайне правого дома открылась калитка, похожая на маленькие ворота. Она выпустила пана Главного Железнодорожника, за ним другого старого пана, а за тем рыжего и такого же старого пса. Лопоухий чем-то напомнил подглядывающей Даниэле окончательно впавшего в детство дедушку — то есть смотрит он на мир озорно и с огоньком, а вот лапы уже едва носят бренное тело.

— Так что же такое случайность и случай? — глядя, как старый пан помогает своей жене погрузить сумки в машину соседа, Даниэла рассеянно вспоминает — вечер, станция, чемодан на колесиках, две перевязанные стопки книг и пан Кшиштоф точно так же, как сейчас, открывает багажник.
— Надо же! — Даниэлу удивили вязанки. Такое она видела лишь в кино и далеком детстве. Взгляд пальчиком пробежал по потрепанным уголкам, корешкам.
— Её мать антиквар-библиотекарь, — аккуратно укладывая груз, сообщил пан Главный Железнодорожник, — мы познакомились с ней из-за книг, и всю жизнь, пока не родилась Бьянка, они были единственным, что нас связывало.
Уверенные действия мужчины указывали на то, что он не в первый раз грузит такой багаж.
— Это именно так, — войдя в свет фонаря, улыбнулась девушка, до той поры остававшаяся для Даниэлы неясной тенью, а теперь вдруг ставшая осязаемо-реальной. — Я до сих пор остаюсь их главным книжно-связующим звеном. Бьянка… — она протянула руку, с нескрываемыми любопытством и удивлением разглядывая незнакомку. — Вы совершенно точно не из местных и на туристку тоже не очень похожи… простите.
— Очень приятно, Даниэла, — улыбнулась в ответ женщина, чувствуя крепкое, сродни ее собственному, рукопожатие. — Ни то и не другое, просто мимо случайно проходила.
И в принципе, она не соврала ни единым словом.
Отпустив руку женщины, Бьянка странно, словно с каким-то непонятным облегчением, рассмеялась:
— Ну, если случайно… значит, совершенно точно!

Ни окончания, ни смысла, ни расшифровки фразы Даниэла не дождалась. Пан Кшиштоф скомандовал — «по коням» — уговаривать дважды пассажирок не пришлось. Бьянка села впереди, Даниэле единолично досталось заднее сидение, рулевому центр управления полетами.
…А дальше долго ехали по пустынной мокрой дороге, где из-за матового света нечастых фонарей сумерки казались плотнее и темнее. Где-то за ними таилось море. Даниэла не видела его, но ощущала странным седьмым чувством, будто оно из сумерек к ней приглядывается и решает — пускать, не пускать.

— Мы с коллегой здесь договорились встретиться, — на ходу поясняла Даниэла и мысленно признавала, что отчасти ответ адресован морю, как бы по-детски это ни звучало. — И по работе, и просто отдохнуть. Я вообще из Гданьска. Лет до десяти почти безвылазно жила здесь у бабушки в Ястарне, а потом… теперь я слишком часто бываю в других странах и слишком редко дома, на родине.
— Это плохо, — поняв по-своему слова случайной гостьи, согласился пан Кшиштоф. — Теряя связь со своей землей, с ее духом — теряешь силу. Не можешь больше уверенно стоять на ногах. Вот как наша былинка Бьянка, например.
— Папа потому никогда и не думал отсюда уехать, — незамедлительно добавила своего видения ситуации девушка с переднего места. Она гордится отцом — несомненно, это ведь чувствуется всегда, но что-то еще тонкое, неуловимое, тенью промелькнуло в интонации. Иное.

Со своего места Даниэла видела лишь абрис лица Бьянки да улавливала легкую смесь запахов из духов, тепла кожи и свежести вечера, всегда особенную здесь из-за близости моря. Задумываться о каких бы то ни было скелетах не было ни желания, ни сил, и Даниэла мысленно отпустила всё лишнее. Она вдруг погрузилась в то самое пограничное состояние, которое время от времени наступает вследствие пережитого длительного по времени и тяжести напряжения. Нет, проблемы никуда не делись и не разрешились сами собой, они просто отступили, давая передышку, и Даниэла за нее ухватилась инстинктивно, как зверята даже засыпая держатся за шерсть могучей своей защитницы-матери. В ее случае роль последней выполняли море, дорога и ночь — Хель, в каком-то метафизически неопределенном образе.

Неопределенная по времени дорога в сумерках, дюнах и разговорах не закончилась приближением хуторка, отмеченного в фиолетовом небе-тумане золотистыми огнями, напоминающими знаменитое творение Ван Гога, а продолжилась во сне Даниэлы, буквально рухнувшей в случайную кровать, едва удалось добраться до нее, и заснувшей, не долетая до подушки.

+1

2

«Омнибус» пана Кшиштофа, наконец, тронулся с места и тихо урча отправился в путь.
Даниэла отпрянула от окна. Сделав несколько шагов по комнате в неопределенном направлении, остановилась у камина.


Бьянка пришла поздним утром следующих по приезде суток, постучала в косяк распахнутой настежь двери и, можно сказать, застигла Даниэлу врасплох.
— Я пыталась разжечь камин, — отирая руки от сажи, смущенная виной, неловко произнесла горе-гостья. — Но теоретических знаний хватило лишь на то, чтобы наполнить комнаты дымом, хотя, вроде топка по-черному здесь не предусмотрена.

Выслушав Даниэлу с каким-то странным выражением лица, Бьянка мелодично рассмеялась, пообещала секрет сохранить в общей тайне.

— Я вам молока принесла. Соседи коз держат. Свежее, — она наконец вошла в дом, перестав быть просто темным абрисом в светлом прямоугольнике, поставила самую настоящую керамическую крынку на стол, а потом заглянула в черную дыру старинного камина. Из него отвратительно несло несостоявшимся пожаром. Серые грубые валуны, хранящие в своей памяти тепло прошлого столетия, видимо, навсегда теперь сохранят следы мимолетного пребывания в доме случайного варвара.
— Вы вытяжку забыли открыть, — констатировала Бьянка, окинув взглядом масштаб трагедии. — Давайте я вам помогу. Дом старый. Мы от сырости его протапливаем иногда, но, видимо, отец давно этого не делал, а вчера прибыли поздно…

Не дожидаясь согласия или иного какого ответа, Бьянка быстро и со знанием дела уложила дрова пирамидкой, прослоив ее берестой, а затем взглянула на Даниэлу снизу-вверх и указала на задвижку:
— Вон там, видите? Слегка потяните на себя. Да. Так достаточно, — она чиркнула спичкой, и огонь дрессированной белкой сошел с рук девушки, радостно запрыгал в отведенном ему месте.

— А вы журналистка? — разобравшись с камином, Бьянка поднялась, отряхнула невидимый сор с одежды, оглянулась на распахнутую входную дверь, явно спрашивая себя «не стоит ли ее закрыть?», а затем вновь поглядела на Даниэлу.
В темном зеркале больших распахнутых глаз, словно в линзе кинопроектора, последняя увидела собственное отражение, мысленно хмыкнула на дурацкую ассоциацию, весьма далекую от утонченного комплимента.
«Но, зато верную — каждый из нас смотрит собственное кино, транслируемое из прожитого опыта, текущего настроения и бог (или психолог) знает, чего еще».
— Да, — несколько запоздало ответила Даниэла. — Да, я пишу.

В переводе с латинского имя Бьянка значит «белая», «белокурая», но, словно в пику тому значению, небрежно собранные в пучок вьются темные волосы, а видимый мир отражают… нет, не холодные линзы — глаза цвета крепкого настоя чайных листьев. Светлая, до контраста, у Бьянки только кожа, создающая иллюзию чистого листа с нарисованным на нем чертами лица.

— Я принесла молока, — повторила Бьянка повод, с которым явилась. — Если нужно, я могу приносить его каждое утро. Для вас это недорого, а пани Госе дороги как мелочь, так и востребованность.
Как в старом фильме про «день сурка» — эта фраза показалась еще одним дублем уже прожитого мгновения.
— Хорошо, — слегка сбитая с толку таким продолжением, Даниэла закрыла дверь, словно сама себя спасая от побега. — Приносите каждый день, конечно. Я найду ему применение.
Они встретились возле стола над той самой почти антикварной крынкой — Бьянка в неуловимом движении уйти и Даниэла в движении обратном.
— Хорошо, — почти не смутившись, Бьянка осознанно или случайно скопировала интонацию Даниэлы, сама же тому рассмеялась и окончательно шагнула к двери.

— А еще я могу провести для пани экскурсию, — обернулась она уже в раскрытом светло-сером прямоугольнике. Такая сжатая пружинка — одно неловкое движение и вылетит, не догонишь. — Не стесняйтесь. Хорошо?


Никогда не отличавшаяся стеснением Даниэла сейчас не знала, куда себя деть. Отвратительный вечер разлада с собой, ужасная ночь и неслышно подкравшееся безумие захватили ее незаметно, но фатально. Она вовсе не этого здесь ждала! Искала тихое место разобраться в себе, в затянувшихся, тлеющих отношениях, бывших не так давно полноцветными, яркими…
— К черту! — схватив с вешалки плащ, Даниэла распахивает дверь.
— Я пришла! — улыбается на пороге новым солнцем Бьянка, — как договаривались….
«Слушай!» — мысленно крикнула женщина, вкладывая в этот крик неожиданное бессилие.
«Я всегда была сильной!» — одновременно заспорила сама с собой, оставаясь при этом бессловесно-немой.
— Вижу, что да, — скользнув взглядом по плащу в руках Даниэлы, Бьянка отвечает себе за нее. — Значит, в путь.

В тот первый день от прогулки спасла погода. После ясного, мирного утра вдруг разразилась буря. Внезапно поднявшийся ветер нагнал с моря туч. Холодный дождь застучал по окнам и крыше, укрывая от света весь маленький местный мирок своим призрачным телом, отрезая дом с камином бьющегося сердца не только от цивилизации, но и от вселенной в целом. Будто эта самая вселенная сузилась до размера старинной комнатки, когда-то бывшей и гостиной, и кухней, и детской, а теперь чем-то напоминала осиротевшую декорацию на сцене заброшенного театра.
«Ну и пусть» — чувствуя странное единение с разладившимся миром, ищущим новую гармонию посредством разгулявшейся стихии, Даниэла вместе с крепостью внешних стен дома ощущенчески выстраивала крепость собственного духа.

Перетащив старое кресло из дальнего угла поближе к огню, она устроилась в нем, укутавшись в прихваченный в дорогу любимый плед. Глядя на огонь, пыталась думать о случае и случайности, закономерности, о железных дорогах и человеческих тропах, о том, что всегда так мечтала посидеть у камина с кружкой горячего шоколада, а теперь ее это пугает какой-то слишком настоящей настоящестью. Воистину — бойтесь своих желаний или хотя бы точнее их формулируйте! Одно дело картинки, романтические или чудные заставки к компьютерному рабочему столу, и другое — в этой самой картинке оказаться натуральным образом, остаться в одиночестве медленно сгорать в огне собственных мыслей, страхов или дел, отодвинутых некогда в повседневке на задний план — дескать, будет время, а сейчас не до них, есть важнее…
Но что на самом деле важно? Что привело ее сюда, на окраину мира? Что заставило искать тепла в давным-давно погасшем очаге?

Сердито накинув плащ на плечи, Даниэла все-таки последовала за легкой фигуркой проводницы, поверх куртки укутанной в шаль. Странная мода сейчас — на первый взгляд не поймешь даже, то ли это новая «искусственно состаренная» вещь, то ли прабабушкино наследство.

В тот первый день Бьянка вновь заглянула к гостье под вечер — сказала, что отец ее послал узнать «все ли в порядке?» и пригласить, если пани желает, на ужин к ним.
С лучистой восторженной улыбкой девушка живописала: — «Папа готовит отличный рыбный суп в печи в котелке. Такого вы никогда и нигде не попробуете! Уникальная вещь, если можно так сказать о еде. Как пани думает?».

Из ракушки пледа и кресла Даниэла взирала на воплощение жизни, стоящее перед ней, и пожимала плечами.
— О супе или том, как можно и правильно говорить о еде? — заворчал внутренний скептик голосом той, что твердо решила сегодня с этого места не сходить.
— О приглашении, — рассмеялась Бьянка скептику в пледе.

«Сколько ей лет? Двадцать три? Двадцать пять?» — думая о том, что в этом интерьере девушка в темном шерстяном платье и шали смотрится не старинной, но современной ему, будто мир повернулся вспять, воспользовавшись завесой дождя и тем, что подельник смоет и скроет за ним любые следы, Даниэла залюбовалась моментом. Жизнь состоит из секунд и каждая, если только есть время приглядеться — уникальна, прекрасна.

— Если твой отец… эм… — мысль о том, что это может быть истолковано не в совсем верном ключе, запоздала за появлением слов и начала озвучиваться раньше, затем скомкалась. Даниэла поднялась из кресла, аккуратно сложила плед.

— Вы хотели что-то предложить? — Бьянка пытливо смотрела на гостью. Её действия сообщали девушке о принятии приглашения, а еще раззадоривали любопытство недосказанностью.

— Даже не знаю, — честно вздохнула женщина, — он производит впечатление очень строгого человека.

— Алкоголь? — с первого выстрела Бьянка снайперски поразила ускользающую цель. Даниэле ничего не оставалось делать, как признаться:

— У меня есть бутылка хорошего виски…

+2

3

…Там, за холмами, видишь? Они сливаются в один, но там есть ход! — голос Бьянки разбивает воспоминания.
«Хотя этим словом зарисовки вчерашнего дня должны будут называться минимум через год» — тут же спорит с собой Даниэла и заодно кивает обернувшейся девушке.
— Я ни за что не разглядела бы, пошла бы в обход. Там и правда сливается.

Легко шагая вслед, Даниэла слегка отстает лишь затем, чтобы внимательнее рассмотреть изменяющийся пейзаж — понятно, что Бьянка знает его, как свои пять пальцев. За тем знатным ужином, не только не отказавшись, но и по достоинству оценив крепкое дополнение от гостьи в виде старого шотландского виски, пан Кшиштоф разоткровенничался, поведал историю рода, начиная с прадеда, его портрета и ружья под ним на стене, собственноручно выкованной подковы над дверью и заканчивая последними правками в виде — «а вот ее кузина Линда сейчас в Барселоне. Хорошая жена, трое детишек…» и тому подобными. Бьянка выросла здесь и бегала с самых первых шажочков по местным холмам с ватагой кузенов и соседских детей.

— Красиво… — восхищенно произнесла Даниэла, меняя выдох на глубокий вдох сырого свежего воздуха, произнесла с нескрываемым, тонко-искренним сожалением. — Жаль. Очень жаль, что моя коллега так и не нашла время выбраться. Она отличный фотограф. Ей бы это понравилось.

Дабы Бьянка не заметила лишнего в ее словах или глазах, Даниэла обернулась поглядеть на пройденный путь в момент, когда девушка обернулась словам попутчицы.
«Глупо, конечно, — хмыкнула сама себе, — никому до наших проблем нет никакого дела, даже кое-кому из нас. И в конце концов — мы с Габи действительно коллеги».

Отсюда деревня выглядит живописно. Залитая внезапно вырвавшимся на свободу солнцем, она мирно покоится между двух широченных холмов. Домики, словно пряники, уложенные заботливой рукой хозяйки на оливково-желтоватый бархат в рождественском лукошке. Возле крайнего левого кукольные фигурки детей, чуть выше и поодаль одного из средних домов мамы козы с козлятами.
— Повезло нам с погодой! — настроение сменилось, подобно очистившемуся от грозовых туч небу, и Даниэла щедра теперь на восхищения. — Заранее благодарю за прогулку! Она уже прекраснее любых моих прогнозов. Да и бог с ними, с фотографиями.

Еще раз оглянувшись на Даниэлу, Бьянка пожала плечами, будто сбрасывая вуаль каких-то своих сомнений, и улыбнулась:
— И это ты еще море не видела! Идем скорей, а то погода может преподнести не совсем приятный сюрприз. В это время года она здесь чудит.
Подтверждением слов девушки в лицо бросается порыв свежего ветра, но это точно не отвратит от продолжения прогулки! В два широких шага Даниэла оказывается рядом с проводницей, и на вершину холма поднимаются одновременно. Предсказуемо увидев море, сердце Даниэлы непредсказуемо пускается вскачь.

Пустынный пляж, где после вчерашнего ветра песок цвета кофе с молоком стелется застывшими волнами вдоль линии волн живых. Гранитного цвета море простирается до горизонта полосами, меняя оттенки, линяя из серого в цвет городского асфальта, промоченного проливным летним дождем, переливаясь и волнуясь ночной грозой, чье дыхание еще чувствуется в воздухе, в тревожных криках чаек, всполошившихся приходом гостей.
Небо словно слоистый пирог — облака, от низких, рваных клочками у горизонта, до отражающих морские волны грандиозных брызг где-то в стратосфере, на границе разряженного воздуха с космическим холодом. Лучи солнца падают наискось, золотятся в непрекращающихся гребнях волн, и даже ветер — легкий бриз — кажется видимым, нанесенным на идеальное полотно момента гениальным художником.

«Удивительно, — едва поспевая дыханием вслед за сердцем, поражается женщина, — «сколько раз я его видела, сколько других, иных после, что же сейчас душа вновь замирает?!».
— Каждый раз словно в первый, — негромкое восхищение Бьянки неожиданно объясняет Даниэле ее собственное «бессознательное» или лишь намекает на объяснения постоянно ускользающей истиной.
В одну реку невозможно войти дважды — видимо, масштаб не тот, а встреча с морем каждый раз первая и единственная.

— Ты права, — так же негромко, задумчиво отвечает женщина. — Оно… как возвращение в колыбель. Как говорят мои знакомые американцы back to my roots, что-то вроде возвращения к корням, к исходному коду.
Сделав нетерпеливый шаг вперед, Бьянка оглядывается, ловит взгляд Даниэлы. Она всегда внимательно слушает, но при этом выглядит так, будто мысленно еще раз проговаривает услышанное.
«Почему в ее глазах мне слышатся голоса?» — успевает подумать Даниэла и даже удивиться формулировке этой мысли, когда Бьянка перебивает их детским предложением.
— А побежали?! — пружинка упирается до предела.
— А давай! — неожиданно для самой себя соглашается Даниэла. — К черту фотографии!


Габи…
«…Послушай! Совершенно случайно я попала в странное и прекрасное место — мир, давно исчезнувший со всех карт — географических, политических и даже социологических, здесь еще жив. Он удивителен, микроскопичен и похож на последнюю каплю единственного в своем роде напитка. Я очень хочу поделиться ею с тобой. Габи, ты должна это увидеть своими глазами, и именно здесь, думаю, мы решим… сможем, наконец, разобраться во всех наших разногласиях. Приезжай!
Бросай все — к черту работу, праймы, они не самое важное в нашей с тобой жизни, правда ведь? Они справятся без тебя. Поскрипят, побухтят, выкрутятся, но никто не заменит нам нас — знаю, мысль не нова… и жду тебя. Две недели отпуска впереди, а за ним целая жизнь еще.
Дани.»

Она писала любимой, с трудом подбирая слова от переполняющих странных чувств, чему в большой степени посодействовали ужин у пана Кшиштофа и Бьянки, живая беседа, отличный виски, а также домашняя еда по древнему фамильному рецепту, огонь в камине…

Отправляя имейл, Даниэла представляла, как Габи сейчас сидит за компьютером в своей квартире. На столе рядом лежит телефон и тихо сообщает о прибывшем письме…
Теперь же, глядя на море, женщина хранит свою грусть в невесомой улыбке — лет десять назад она бы расплакалась, пряча слезы в таких же соленых каплях.
Габи не позвонила в ответ и не взяла трубку, написав в мессенджер — «много работы сейчас. Извини. Зашиваюсь просто».
Это как удалить не читая или как ответить на чувственное признание в любви — «соли не передашь? ты что-то сказала?»

— Габи… — тихо выдохнув в море имя любимой и не замечая течения времени, Даниэла оставила на песке неровную косицу следов — они тянулись, тянулись… Вдвоем с Бьянкой Дани прошла довольно далеко вдоль береговой линии, не чувствуя при этом ни времени, ни усталости. Мысли странно растворились в мерном ритме-шорохе накатывающих на песок волн, из головы ушли образы всего внешнего, оставив только бесконечно глядящиеся друг в друга стихии воды и воздуха. Обе свободные, схожие друг с другом во многом и при этом бесконечно разные…

— Надо бы возвращаться, — щурясь в надморскую даль, напомнила о себе Бьянка. Она молчала все время прогулки, но теперь сочла своим долгом предупредить. — Туч не видно, но небо темнеет — верный знак.

Интересное наблюдение — так похоже на скрытые смыслы происходящего. Когда еще не явно, но уже чувствуешь приближение грозы, а иногда и почувствовать не успеваешь, ни оглянуться, как случается что-то якобы непредвиденное, сваливаются на голову перемены, не всегда приятные — «и ведь они заранее предупреждали о своем приближении, просто некогда было смотреть из гущи событий в небо жизни, незаметно отражающее наливающимся свинцом твои же собственные поступки, мысли, невыявленные желания».

Даниэла с видимым сожалением остановилась. Нет причин не доверять прогнозам местной ундины, но при этом осталось незавершенным кое-что:
— Что там? — указала женщина на темнеющую неровную полосу, омываемую серыми языками волн.
Бьянка обернулась скорее машинально. Здесь она знает все и поняла Даниэлу еще до окончания короткого вопроса, просто уловив мысль, движение.
— Старый пирс. Он деревянный и ему уже под сто лет, — отвечая, девушка задержала взгляд. Наверняка она в это время вспомнила кучу историй с тем пирсом связанных — возможно, она с друзьями, братьями и сестрами туда бегала в детстве или целовалась там с кем-то в юности — чем не отличное место?
— Здесь короткий путь на шоссе. Видишь? Чуть заметно, — она указала на действительно едва различимые следы бывшей дороги. — Ей можно пользоваться лишь в хорошую погоду. У пирса поворот вверх на холм, там через перелесок и готово, но сейчас мокро, квашно.

Бьянка отвернулась от пирса с его холмами, словно оторвалась от чего-то важного, но очень сомнительного.
— Пойдем, если не хочешь промокнуть. Ничего интересного в том пирсе нет, только старые скользкие доски.
— Там глубоко? — Даниэла согласно повернула обратно, но поговорить-то об остающемся позади можно.
— Да, достаточно… — Бьянка неуверенно пожала плечами. — Раньше во всяком случае было. Нам запрещали нырять там в детстве, но сама понимаешь — это звучало скорее командой к действию, чем ограничением. Кто достал со дна камень или хоть горсть песка — тот прошел испытание.
— Тест на взрослость? — усмехнулась женщина, вспоминая свои детские шалости.
— Сейчас бы я сказала, что с большей вероятностью это были тесты нашим ангелам-хранителям. Там под водой очень много полусгнивших переборок с гвоздями, болтами, даже обрывки доисторических рыболовных сетей есть. Гиблое место.

Глянув на Бьянку и поняв, что она вовсе не шутит, Даниэла невольно поежилась.

— И мы ведь можем туда не идти? — со странно светлой улыбкой девушка произнесла странную фразу, глянула на гостью в ответ и рассмеялась. — Понимаешь? Не идти туда. Можем.

+2

4

Утро второго дня началось со стука в дверь. Причем стук был непонятно хаотичный, но — «точно имел природу возникновения следствием действий живого существа… или?».
Проснуться Даниэле помогло уж очень сложно и наверняка неправильно сочиненное предложение. — «Воз… след… к черту!» — простонала она, когда стук в очередной раз рассыпался в сонной тишине.

В «ёкнувших» мыследогадках о Габи, что под утро одумалась и чудом преодолела десятки километров, чтобы взглянуть на мир, открывшийся Даниэле, последняя почти бодро вскочила с постели, почти разлепила глаза, накинула на плечи плед и, сунув ноги в тапочки, пошла к двери. К слову сказать, дверь она не закрывала на ключ ни днем, ни ночью. «От кого здесь скрываться? Бьянка, опять же, беспрепятственно входит, могла бы и ты…».

С каждым шагом все больше уверяясь в желаемом, Даниэла мысленно уже поставила чайник на плиту и потащила Габи в поход по дюнам, а затем… растерянно встретилась взглядом с действительным — в щель приветственно раскрытой двери с любопытством заглянула коза. Самая настоящая: с бородой, острыми рожками и копытцами, которые и издавали тот самый звук стука в дверь. Она была промокшая и косматая. Темно-бурая, длинная шерсть, кучерявясь, на концах сходила в окончательно черный оттенок, и самое противное, но характерное — источала соответствующий резкий запах мокрой овчины. Коза нагло жевала жвачку, топталась по деревянным ступеням крыльца и бесцеремонно пялилась на открывшую дверь незнакомую женщину. Взяться здесь она могла только из дома неизвестной пани Госи, снабжающей молоком Бьянку, а заодно и саму Даниэлу. А что с ней делать? — это был уже другой вопрос, ответ на который представлялся довольно туманно.

— Габи, ты всегда была оригинальна! — громко и горько от досады рассмеялась Даниэла. Парнокопытное в ответ обиженно шарахнулось в сторону и, легко перемахнув через старенькую изгородь, исчезло из вида. Последний и самый трудный вопрос с размещением рогатой гостьи отпал сам собой.
— Даже не зайдешь? — картин