У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Тематический форум ВМЕСТЕ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Помощь психолога » Нарциссические психопаты /как распознать , как противодействовать/


Нарциссические психопаты /как распознать , как противодействовать/

Сообщений 141 страница 160 из 164

141

Таня Танк. "Экзюпери".

Вы читали «Маленького принца»? Что думаете об авторе? Романтик, мечтающий об идеальном, прекрасном мире? Человек невероятной душевной тонкости, каких теперь уж не рождается? Знакомьтесь: психопат, махровый перверзник, неглектер - Антуан де Сент-Экзюпери. Сделавший невыносимой жизнь своей жены Консуэло. И в веках создавший ей репутацию истерички и лгуньи, едва ли не сумасшедшей, мешавшей ему жить, творить, любить. «Как бедному романтику не повезло с женой, просто ужас», - вслед за биографами де Сент-Экзюпери качает головой газлайтированный мир... Но давайте полистаем мемуары Консуэло де Сандоваль «Воспоминания розы».

1

За идею и деятельную помощь в подготовке этой статьи благодарю свою коллегу, бета-ридера Екатерину Тарасову. С ее легкой руки начинаю серию «Жизнь замечательных нарциссов».

...Консуэло было 29, и она вдовела уже три года. Ее муж был известным писателем, и вот женщину пригласили в Буэнос-Айрес прочитать о нем серию лекций. Тут, на беду свою, она и встретила 30-летнего Антуана, французского летчика, возглавлявшего европейское отделение авиакомпании.

К тому времени де Сент-Экзюпери уже написал свою первую вещь - «Южный почтовый» и с удовольствием лепил в глазах общества имидж отважного летчика, глубокого мыслителя и тонкого романтика. То, что «романтик» проводил дни на бесконечных попойках и менял женщин, как перчатки — почему-то никого не смущало. Не подвергалось сомнению и то, что он прекрасный летчик. Однако сослуживцы Антуана, видевшие его в деле, сходятся на том, что это было не так: «Слишком мало опыта, зато безрассудства с избытком». Кстати, Сент-Экзюпери потерпел 15 аварий.

...Он сразу взял быка за рога. Полюбуйтесь на это ураганное обольщение, в каждом слове и жесте которого — почти неприкрытое насилие. Но которое большинству женщин почему-то видится как вау-романтика в исполнении «альфача».

«Брюнет был таким высоким, что мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть выражение его лица.

– Бенжамен, вы не предупредили меня, что здесь есть такие красивые женщины.

А потом, обернувшись ко мне, продолжил:

– Не уходите, садитесь вот сюда.

И подтолкнул меня, так что я потеряла равновесие и рухнула в кресло. Он извинился, но я и так уже не в силах была возражать.

– Но кто же вы? – наконец спросила я, пытаясь достать ногами до пола, так как оказалась буквально в плену у этого слишком глубокого и слишком высокого кресла.

– Извините-извините,– засуетился Кремьё.– Я забыл вас представить. Антуан де Сент-Экзюпери – летчик, авиатор, с ним вы сможете увидеть Буэнос-Айрес с высоты птичьего полета. А еще он покажет вам звезды. Ведь он так любит звезды…

– Я не люблю летать, – ответила я. – Я не люблю вещи, которые движутся слишком быстро. Не уверена, что мне понравится смотреть сверху на чьи-то макушки. И к тому же мне пора.

– Но у макушек нет ничего общего со звездами! – воскликнул высокий брюнет.

– Вы считаете, что головы слишком далеки от звезд?

– Ах! Возможно, у вас звезды в голове? – удивился он.

– Я пока еще не встретила мужчину, который бы увидел мои настоящие звезды, – грустно призналась я. – Но повторяю вам, я не люблю летать.

Брюнет, не выпуская моей руки, присел на корточки рядом с креслом, казалось, он с интересом изучает меня. Мне было неловко, я чувствовала себя смешной – чем-то вроде говорящей куклы. Мне казалось, что слова, которые я произношу, теряют смысл. Его рука сжимала мой локоть, и я невольно чувствовала себя его жертвой, заточенной в этом бархатном кресле, из которого невозможно сбежать. Он продолжал задавать мне вопросы. Заставлял меня отвечать. Мне больше не хотелось быть объектом его внимания, я чувствовала себя глупо, но что-то не позволяло мне уйти. Я начала досадовать на свою женскую природу. Сделала еще одну попытку, как светлячок, выпускающий последний лучик света, мысли, силы.

Снова попытавшись высвободиться из кресла, я мягко сказала: – Я ухожу.

Своими огромными ручищами он загородил мне путь:

– Но знайте, что вы увидите с борта моего самолета Рио-де-ла-Плата сквозь облака! Это потрясающе красиво, такого заката нет больше нигде в мире!

(…)

Брюнет так и не позволил мне встать с кресла. Сопротивление было бесполезно. Он отдавал приказы.

(...)

Сент-Экзюпери настоял, чтобы я села рядом с ним в кресло второго пилота. Мы летели над равнинами, над водой. Нутро мое бунтовало. Я чувствовала, что бледнею, начала глубоко дышать. От высоты у меня заложило уши, очень хотелось зевнуть. Неожиданно Сент-Экзюпери сбросил газ:

– Вы много летали?

– Нет, это первый раз, – робко сказала я.

– Нравится? – спросил он, глядя на меня с легкой насмешкой.

– Нет, это немного странно, вот и все.
Он зафиксировал ручку управления, чтобы сказать что-то мне на ухо. Затем снова поднял ее и опять зафиксировал, наклонившись ко мне. Он нарочно делал крены, чтобы попугать. Я улыбалась.

Он положил мне руки на колени и подставил щеку:

– Вы не хотите меня поцеловать?

– Месье де Сент-Экзюпери, вы должны знать, что в моей стране люди целуют только тех, кого любят, и только если они знакомы достаточно долго. Я совсем недавно овдовела, как же я могу вас поцеловать?

Он закусил губу, чтобы не выдать улыбки.

– Поцелуйте меня, или я вас утоплю, – сказал он, делая вид, что направляет самолет прямиком в море.

Я задохнулась от гнева. Почему я должна целовать человека, с которым едва знакома? Шутка показалась мне слишком скверной.

– Так вот как вы заставляете женщин целовать вас? – спросила я его. – Со мной этот номер не пройдет. Мне надоело летать. Сделайте мне приятное – посадите самолет. Я недавно потеряла мужа и тоскую по нему.

– Ой! Мы падаем!

– Все равно.

Тогда он взглянул на меня, зафиксировал ручку и произнес:

– Я знаю, вы не хотите меня поцеловать, потому что я слишком уродлив.
Я увидела, как жемчужины слезинок из его глаз закапали на галстук, и мое сердце растаяло от нежности. Я неловко перегнулась и поцеловала его. В ответ он начал неистово целовать меня, и так мы летели минуты две-три: самолет пикировал и взмывал, Сент-Экзюпери поднимал ручку и опускал ее снова. Пассажиров начало укачивать. Мы слышали, как они жаловались и причитали у нас за спиной.

– Вовсе вы не урод! Но вы слишком сильный для меня. Вы делаете мне больно. Кусаете меня, пожираете, а не целуете. Я хочу сейчас же спуститься на землю.

– Извините, я не слишком хорошо знаю женщин. Я люблю вас, потому что вы ребенок и вам страшно.

– В конце концов вы сделали мне больно! Вы сумасшедший.

– Это только так кажется. Я делаю то, что хочу, даже если это причиняет мне боль.

– Послушайте, я больше даже кричать не могу, приземляйтесь. Мне плохо. Я не хочу потерять сознание.

– Об этом речи быть не может. (...)

Он порывисто сжал мои руки:

– Какие маленькие ручки! Ручки ребенка! Отдайте мне их навсегда!

– Но я не хочу остаться безруким инвалидом!

– Глупенькая! Я прошу вас выйти за меня замуж. Мне нравятся ваши ручки. Я хочу, чтобы они принадлежали только мне.
– Послушайте, мы знакомы всего несколько часов!

– Вот увидите, вы еще выйдете за меня замуж.

Наконец мы приземлились. Все наши друзья чувствовали себя неважно. Кремьё вырвало на рубашку, Виньес сказал, что не сможет сегодня дать концерт. До машины Сент-Экзюпери нес меня на руках».

Обратим внимание: Обольщение обольщением, но Тонио почти открыто проверяет Консуэло на податливость насилию: удерживает ее в кресле, насильственно целует, доводит до дурноты своими виражами, игнорирует все ее «нет». Он явно не теряет времени даром: проводит и Обольщение, и легкие Пробы пера. И заметим, что Консуэло проявляет высокую ассертивность. Это к вопросу о том, не забитых ли людей, источающих «запах жертвы», выбирают перверзники.

Жертва протестирована, признана годной, и Тонио вцепляется в нее как клещ. Спустя несколько дней Консуэло получила письмо.

«Он только что вернулся из полета, длившегося сутки. Рассказывал о цветах, бурях, снах, материках. Уверял, что вернулся к людям только для того, чтобы увидеть меня, прикоснуться ко мне, взять меня за руку. Я рассмеялась и зачитала письмо вслух. Оно начиналось словами «Мадам, дорогая, если позволите» и заканчивалось «Ваш жених, если пожелаете!» Мы решили, что письмо великолепно, гениально!»

На следующий день Консуэло дала Тонио согласие на брак.

«Обезумев от радости, Сент-Экзюпери порывался купить мне самый большой бриллиант, какой только можно найти в Буэнос-Айресе. И тут его позвали к телефону. (Обратим внимание: тема бриллианта стремительно замыливается - Т.Т.)

Тонио вернулся к нам мрачнее тучи:
– Я вас покидаю.

– Но вы не можете меня покинуть. Мы должны обручиться сегодня вечером.

Вся эта ситуация продолжала казаться мне забавной. Я ничего не понимала, но чувствовала себя очень счастливой».

То, что Консуэло расценила как «забавную ситуацию», было переходом к полноценным Пробам пера. Хищник только что получил первые доказательства привязанности жертвы — женщина дала согласие на брак.

«В этом спектакле мне предложили роль жены. Готова ли я к ней? Действительно ли я хочу ее сыграть? От всех этих мыслей у меня началась мигрень. Я сунула руку в карман и медленно вытащила письмо. Крылатый Рыцарь предлагал мне все: свое сердце, свое имя, свою жизнь. Он писал, что его жизнь – полет, что он хочет забрать меня с собой, что я показалась ему слабой, но он верит, что моя молодость поможет мне справиться со всем, что ожидает нас: бессонные ночи, бесконечные переезды; ни дома, ни вещей, ничего, только моя жизнь, посвященная ему. Еще он писал, что собирается подхватить меня с земли на головокружительной скорости, что я буду его садом, что он принесет мне свет, что рядом со мной он будет чувствовать себя на земле, на земле людей, где есть домашний очаг, чашка горячего кофе, сваренного специально для него, букет цветов, который всегда его ждет.

Отредактировано Айна (04.10.19 17:52:18)

+1

142

"Экзюпери". Продолжение.

2

(…) Я терзалась, как зверь, попавший в ловушку. Зачем соглашаться на невозможный союз с этим диким орлом, что рассекает небеса, слишком далекие для меня? Почему моя детская душа дала уговорить себя обещаниями облаков и завтрашних радуг?».

Примечательно, что Консуэло нутром почувствовала фальшь, наигранность происходящего. Слова «роль», «ловушка» она использует не случайно. Да и организм вовсю сигналит о том, что рядом — токсичный человек: у женщины разболелась голова. Но интрига лихо закручена, и Консуэло влечет в жерло водоворота.

Тонио продолжает бомбардировку письмами:

«...он в который раз повторял, что хочет на мне жениться, не разрешает мне возвращаться во Францию (...). Наш друг Кремьё, писал он, согласен на этот брак, который будет длиться всю жизнь. Еще он просил меня стать взрослой девочкой и позаботиться о его сердце».

Консуэло расспросила Тонио, хотел ли он жениться раньше. И он как истинный психопат сплел историю о парализованной красавице-аристократке, у которая была дееспособна лишь голова.

Болезненная аристократка действительно существовала. Но Луиза де Вильморен не была парализованной и не лежала в гипсе. Мне кажется, в этой сказочке Тонио проговаривается о своем желании всецело властвовать над жертвой. А что может быть покорнее полностью обездвиженной жертвы?

«Я обручился с одной девушкой, она была парализована, лежала в гипсе. Доктор сказал, что, вероятно, она никогда больше не сможет ходить, но я играл с ней, я любил ее. Это была невеста моих игр и моих снов. У нее двигалась только голова над гипсом, и она рассказывала мне свои сны. Но она лгала мне. Она была обручена со всеми моими друзьями и каждому внушала, что только он ее настоящий жених. И все мы верили ей: только потом другие женились на девушках, которые могли ходить, и лишь я остался рядом с ней. И она полюбила меня за верность. А потом в ситуацию вмешались взрослые. Взрослые нашли ей другого жениха, гораздо богаче, и я плакал, да, я плакал…»
К слову сказать, долгие годы после этого Тонио не выпускал «парализованную» из вида и писал ей, уже замужней даме, письма.

А сейчас он написывает Консуэло послания по сто страниц и продолжает бомбить ее пылкими признаниями. «Вы женщина, созданная специально для меня, клянусь вам», «Я хочу вас навечно».

Не обходится и без «старого доброго» прибеднения. Ах, он так несчастен, так одинок, так непонят миром!..

«До встречи с вами я был одинок в этом мире, лишен надежды. У меня не было женщины, надежды, цели… (…) Что же касается моей профессии, то вы сами прекрасно знаете, что она опасна. Я даже не стал покупать зимнее пальто – боялся, что не доживу…»

С большим эффектом Тонио надевал маску «большого ребенка».

"Он такой большой, что мне приходится поднимать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Но он плачет, как ребенок. Боится, как малое дитя. Говорит, что не протянет без меня и дня. Какая женщина устоит перед такой любовью?"

Тонио снимает дом и настаивает на переезде Консуэло к нему.

«Он был полностью захвачен желанием поскорее водворить свою принцессу в башню. Отказать ему было бы жестоко».

Молниеносное предложение руки и сердца, фееричное обольщение, быстрое начало совместной жизни — деструктивный сценарий разыгрывается, как по нотам.

У Консуэло и мысли нет, что жених может отказаться от своих намерений. Но разговоры о свадьбе «почему-то" стихают. Тонио ведет активную светскую жизнь, а Консуэло, оторванная от родных, друзей, в чужой стране, исполняет обязанности хозяйки и музы, буквально заставляя Тонио писать. После успеха своей первой книги он давно не брался за перо. И каждый раз, прежде чем сесть за письменный стол, паясничает на все лады:

«– Отведите меня за руку, я не могу сам подняться по лестнице.

Он был как ребенок. Я усаживала его в кресло, целовала и шепотом повторяла на ухо:

– Пишите, пишите, это необходимо.

И наутро я находила несколько страниц, исписанных неразборчивым почерком, на небольшом письменном столе у себя в будуаре.

Он уезжал на работу, а я спала все утро. К трем-четырем часам дня я вставала с постели совершенно разбитая. Я ничего не ела».

Наконец, дата свадьбы назначена, и влюбленные являются в мэрию... Но там Тонио устраивает Консуэло Ледяной душ.

«– Ваше имя? Ваш адрес? Сначала дама.

Я продиктовала свое имя и адрес. Потом настал черед Тонио. Он дрожал, глядя на меня со слезами, как ребенок. Я не могла этого вынести и крикнула:

– Нет, нет, не хочу выходить замуж за плачущего мужчину, нет!

Я потянула его за рукав, и мы как сумасшедшие выбежали из мэрии. Все было кончено. Я чувствовала, что сердце вот-вот выскочит из груди. Он взял меня за руки и произнес:

– Спасибо, спасибо, вы так добры, вы очень добры. Я не могу жениться вдали от родных. Моя мать скоро приедет.

– Да, Тонио, так будет лучше.

Мы больше не плакали.

– Пойдемте обедать.
Про себя я поклялась никогда больше не переступать порог этой мэрии. Я все еще дрожала».

После этого прилюдного позорища Консуэло стоило решительно покинуть «бедняжку». Но она почему-то поверила в его отговорки. Почему я считаю это отговорками? Если бы для Тонио было принципиально присутствие родных, он бы мог заранее сказать об этом невесте, и они повременили бы с походом в мэрию. Тонио же зачем-то затеял фарс.

Тем не менее, Консуэло продолжила жить у него на птичьих правах, занимаясь хозяйством и изо дня в день побуждая «жениха» писать. Она пытается жаловать Тонио - он морщится и говорит, что от этого у него начинает болеть голова. Но головная боль резко проходит, когда поступает очередное приглашение на вечеринку. Тонио активно тусит — причем, без «невесты». Полным ходом идет Закручивание Гаек.

«Однажды пришло приглашение на чай от одной из наших подруг, но она приглашала одного Тонио (Лично я сомневаюсь в этом. Скорее всего, Тонио подал это таким образом. В книге подобный финт отколол Николай в отношении Анастасии. — Т.Т.). Как обычно, он заехал домой переодеться и побриться. Мое сердце не выдержало. Я попросила его остаться со мной, но он отказался.

– Я договорился потом поужинать с друзьями.

Я оделась во все черное и, обезумев от горя, побрела по улицам куда глаза глядят».

После этого Консуэло взяла билет на ближайший теплоход и сообщила Тонио, что отбывает в Париж, где планирует выйти замуж за своего друга. Тонио не препятствовал ее отъезду.

«Наконец я оказалась на борту теплохода, который увозил меня с моим разбитым сердцем во Францию. Я заснула, а когда проснулась, офицер принес мне телеграмму. От Сент-Экзюпери. Он сообщал, что летит над кораблем… Время от времени будет подавать мне знаки. Я была ни жива ни мертва от страха».

Консуэло вернулась в Париж раздавленная и опустошенная. Дочь Александра Куприна, Ксения, некоторое время бывшая близкой подругой Консуэло, рассказывала:
"Она была похожа на маленькую обезьянку: глаза совсем потухли, носик покраснел, личико сделалось с кулачок и стало серое. А сама она была вся в черном и вся в слезах. И тут она мне рассказала, что она встретила, наконец, человека — сильного, красивого, замечательного, который спас ее от всего в жизни... горя, отчаяния, страха... И между ними началась большая любовь. Потом они куда-то поехали, и там случилась «революционе»... Он был в этой «революционе» как-то замешан — и его расстреляли на ее глазах, "и по белым камням, залитым ярким солнцем, текла его алая кровь..."

Кстати, подобные рассказы дали некоторым биографам де Сент-Экзюпери право называть Консуэло патологической лгуньей. Но думаю, Консуэло было попросту стыдно рассказывать людям о том, что ее продинамили со свадьбой. Как и многие жертвы, она догадывалась, что не дождется ни сочувствия, ни хотя бы понимания. Сама виновата! А не надо было съезжаться с мужчиной до свадьбы! А раз съехалась — не жди к себе уважения и молчи в тряпочку.

Обратите внимание, как в рассказе Куприной Консуэло идеализирует Антуана. Очевидно, что она уже во власти газлайтинга: ей внушено, какой Тонио замечательный и кругом правый, и если уж она к ТАКОМУ человеку не смогла найти подход — то остается винить лишь себя.

Вскоре Консуэло вызвали на переговоры с Буэнос-Айресом. Как несложно догадаться, «сбежавшую невесту» настигло сахарное шоу.

«– Это я, Тонио. Дорогая, я отплываю первым же рейсом, чтобы догнать вас, чтобы жениться на вас.

– Послушайте, ко мне пришли.

- Ладно, гоните его в шею, я не хочу, чтобы вы с ним виделись. (…) Я сойду на берег в Испании, чтобы увидеть вас поскорее. Сейчас же выезжайте в Испанию».

Такие разговоры повторялись изо дня в день. Тонио опять прикинулся бедненьким: слуга не просыхает, рис недоварен, белье украдено, сам он больше не пишет, а его матушка плачет от горя, потому что видит сыночку в отчаянии. На этом Консуэло сломалась и выехала навстречу любимому, который плыл на корабле вместе с матерью. Но у Тонио опять нашлись «веские» причины, чтобы их не знакомить.

«Я подъехала к кораблю на весельной лодке. Я попросила объявить о себе, раздался крик: «Жена летчика Сент-Экзюпери!». Он услышал и, оставив на борту мать, бросился в мои объятия. Он объявил, что его с матерью ждут в Марселе. Что вся семья ждет их там. Но он не хотел знакомить нас тут же. Нам так много надо друг другу сказать, объяснил он… Его мать намекнула, что брак с иностранкой шокирует старших представителей семейства. Но заключила: «Все уладится, надо только подождать!»

- Я не хочу ссориться с мамой, понимаешь? Я потихоньку сойду на берег в Альмерии, мы купим подержанную машину с шофером и за наш медовый месяц проедем всю Испанию».

Тут надо отметить, что будучи вдовой известного писателя, Консуэло владела неплохим состоянием, у нее был дом во Франции. Но в случае повторного брака она все это теряла. Но Тонио был этому только рад: «Я хочу, чтобы вы все потеряли. Я бы сам тогда дарил вам все, что ни пожелаете». Перевод с языка тирана будет таков: «я хочу твоей полной экономической зависимости и тотального контроля над твоей жизнью.

Консуэло все еще не теряла надежды выяснить, что это на него нашло тогда в мэрии, когда он сорвал бракосочетание. И Тонио дал путаное, алогичное объяснение в нарциссическом стиле. Характерно перекладывая на жертву всю ответственность.

«Я так и не понял, что произошло со мной тогда в мэрии. Я сказал себе: это на всю жизнь, но я не уверен, что смогу сделать ее счастливой. Раз она хочет уехать, пусть уезжает, пусть она берет на себя ответственность за разрыв, и даже лучше, что так случилось, убеждал я себя. Я подписывал чеки, не имея представления, за что плачу, а моя драгоценная маменька безмятежно совершала свой круиз… (Вот это при чем тут? Нагнать туману, заболтать, не иначе - Т.Т.) Так что вы бросили меня, и я был счастлив. Да, потому что вы доказали мне, что можете идти по жизни собственным путем! Я чувствовал, что вы печальная, и сильная, и такая красивая, и мне хотелось посмотреть, на что вы способны. Но я не планировал этого. Когда вы по-настоящему уехали, я готов был утопиться, да, утопиться. Моя матушка может рассказать вам о нашем пребывании в Парагвае, на озере в окрестностях Асунсьона. Я не раскрывал рта. Я считал часы, ожидая корабля, на котором мог бы вас догнать. Я бы похитил вас в любом случае, даже если бы вы не приехали в Альмерию, даже если бы вы вышли замуж за Люсьена».

Вскоре к Консуэло стала стекаться информация, что ее мужа видят с разными женщинами, а как-то она обнаружила на его носовом платке следы помады. Разумеется, у него на все были «стопудовые» объяснения:

«Мне докладывали:

– Мы видели Тонио в машине с двумя женщинами.

Он говорил мне:
- Да, это секретарши из «Нувель ревю франсез», они предложили мне выпить с ними по рюмочке портвейна по дороге домой».

Об истинном размахе «свободного» поведения де Сент-Экзюпери можно только догадываться. С ним то и дело случались «недоразумения» и «забавные истории». От участия в которых он нередко открещивался, сваливая все на друга.

«Мермоз утверждал, что эта история произошла с Тонио, а тот в свою очередь настаивал, что с Мермозом.

–Знаете, во время промежуточных посадок случаются забавные истории. Однажды какое-то христианское общество защиты женщин, недалеко от Дакара, прислало нам пятнадцатилетних девочек, чтобы составить компанию пилотам во время ночного отдыха! Мы платили за этих девственниц четыре французских франка за вечер. Часто мы просим их подмести, протереть стекла, помыть керосиновую лампу.

Однажды Мермоз, поздно вернувшись из Дакара, обнаружил у себя на пороге девчушку лет четырнадцати. Он выпил и велел ей убираться прочь. Но девчонка начала скулить, плакать – единственное средство продемонстрировать свое отчаяние, потому что они не говорят по-французски. Тогда Мермоз сказал: «Ну ладно, заходи, можешь переночевать со мной». Он начал раздевать ее, снимать с нее бурнус, но малышка заплакала еще пуще. Он дал ей ее четыре франка, снова одел ее. Слезы не прекратились. Он снова ее раздел и дал ей еще денег. Но девочка, почти голая среди ночи, не желала уходить и продолжала всхлипывать. Он не знал, что делать. Он подарил ей свои наручные часы, которые ей ужасно понравились, свой одеколон. На какое-то время она затихла, потом опять зарыдала. Мермоз пришел в ярость. Закричал ей: «С меня довольно, убирайся, я хочу спать, иди домой». Растерянная девочка осталась стоять как вкопанная, словно не в силах преодолеть невидимое препятствие. Летчик сжалился над ее бескрайней печалью, снова снял с нее белое покрывало, рассмотрел внимательно. Она показалась ему красивой, странной и оттого еще более красивой. Он попытался поймать ее взгляд – взгляд загнанного зверька. «Вот так и женятся на арабках»,– подумал он. На рассвете он вытолкнул девушку из постели: «Уходи». Консуэло, если и роптала, то очень мало. К тому времени она вышколила себя до состояния вещи, удобной в хозяйстве Сент-Экзюпери. Ведь у нее гениальный муж! Так Консуэло шаг за шагом начала отказываться от собственной личности, перекраивая ее под постоянно меняющиеся запросы Тонио.

«Следовало стать бесчувственной, всегда готовой бодрствовать и ни в чем не ограничивать его. Наконец я мало-помалу осознала, что лучше оставить его в покое, дать ему свободу, ведь я доверяла ему.

(...)

«Мне приходилось становиться тише воды, ниже травы и сидеть молча. Я рисовала, но рисунки были ни на что не похожи. Если его это раздражало, я садилась вышивать. И на диване громоздились горы вышитых подушек. Ему нравилось, чтобы я оставалась с ним в комнате, когда он писал, и если ему не хватало идей, он просил меня послушать, читал мне по два-три раза только что написанные страницы и ждал моего приговора…

– Ну, о чем ты думаешь? Тебе это ничего не напоминает? Не интересно? Я их порву. Полный идиотизм, тут нет ни единой мысли!

И я выдумывала бог знает что, рылась в запасниках своих историй и часами рассуждала о странице, которую он только что сочинил.

Испытание заканчивается, и он – вновь счастливый – смотрит на меня:

– Я хочу спать, пойдем в постель…

Или решает:
– Я хочу пройтись. Надень удобные туфли, пойдем на берег моря».

Тем временем Тонио хитро создавал в обществе мнение, что его жена истеричка, грымза и превратила его жизнь в ад. Отправляясь на очередную вечеринку, он оставлял Консуэло дома и говорил, чтобы она позвонила ему через некоторое время. Нарцисс, обожавший быть в центре внимания, прикидывался утомленным славой:

«Я так ненавижу бессмысленную болтовню, все эти публичные лекции, все эти обеды... Неважно, что хозяйка дома обидится, если вы позвоните и попросите меня немедленно вернуться домой. Вы же знаете, я слишком хорошо воспитан, поэтому, если вы не позвоните, я не смогу уйти!»

Как звонки Консуэло выглядели в глазах окружающих? Правильно. Гения, ненадолго отвлекшегося от работы, терроризирует патологически ревнивая жена.

Показательна и нарциссическая многоликость Тонио. Человек «не в теме», пожалуй, и не поймет следующий отрывок из мемуаров Консуэло — до того он напичкан взаимоисключающими характеристиками:

«Он был нелюдимым и одиноким. Но при этом любил хорошую компанию. Трезвонящий телефон вызывал у него ужас. Друзья могли беседовать с ним часами. Потом он решал продолжить начатый накануне разговор, прервавшийся в три часа ночи, и снова висел на телефоне до двух часов дня! Мы обедали с телефоном на столе! Перед ним я чувствовала себя растерянной и беспомощной. Как маленькая девочка».

Тонио мог неделями не жить дома и не подавать никаких известий о себе. Консуэло увлеклась другим мужчиной и отправилась сообщить мужу, что они расстаются. Но он и рта ей не дал раскрыть.

«Муж не пришел встретить меня на вокзал. Я поехала к нему в гостиницу. Он попросил меня дать ему поспать до часу дня! Я ждала в номере. Я была полна решимости идти до конца. Но вот в комнату вошел наш друг, летчик Дюбордье. – Пойдешь обедать? – обратился он к Тонио.

– Захвати лучше мою жену. Сегодня воскресенье. А я не люблю сопровождать ее в ресторан по воскресеньям. Ты сбережешь мой сон, спасибо тебе. Она должна будет уехать, проводи ее к поезду, а я через час еду в Сен-Лоран.

– Но, Тонио, я не за тем сюда приехала! Я хочу с тобой поговорить.

– Понимаю. Наверное, тебе нужны деньги. Бери все, что хочешь, дорогая. Мне достаточно кофе и круассанов.

Я вернулась в Париж.

– Ах, Андре, я ничего не смогла ему сказать.

– Почему?

– Он спал.

– Ты меня не любишь, но не говори мне об этом, иначе я поверю. Тогда напиши ему.

И письмо ушло. Когда Тонио получил его, он тут же вскочил в самолет и прилетел ко мне.
– Да, да, я ухожу к Андре.

– Я умру, если ты уйдешь. Прошу тебя, останься со мной. Ты моя жена.

– Но я люблю Андре, Тонио. Сожалею, что сделала тебе больно. Ты не присылал никаких вестей из Сен-Лорана. Я решила, что я для тебя все равно что неодушевленный предмет. Вещь, которую можно оставить в гостинице. А Андре любит меня. Он меня ждет.

– Ну ладно, скажи ему, пусть заходит за тобой.

Я позвонила. Андре появился через несколько минут. Он приехал с друзьями. Мы беседовали, выпивали. Тонио принял их голым по пояс, с волосатой грудью, он казался великаном рядом с ними и постоянно улыбался, подавая перно на серебряном подносе. Мы выпили, и я на всю жизнь осталась со своим мужем».

Обратим внимание, как хитро Тонио отсек соперника. Он «всего лишь» встретил его полураздетым, многозначительно намекув тем самым на близкие отношения с Консуэло.

Как истинный психопат, Сент-Экзюпери был безрассуден. Но его небесное «лихачество» люди часто принимали за храбрость. Однажды Экзюпери упал в море, едва не утонул, чудом спасся из затонувшего самолета. Консуэло выходила его.
Но едва встав на ноги, он угодил в следующую переделку. Теперь Антуан пропал без вести во время перелета. Получив известие о том, что он жив, Консуэло выехала ему навстречу в Марсель. В порту сновали журналисты и фотографы — все ждали прибытия чудесно спасшейся «звезды».

«Вскоре муж сжимал меня в объятиях:

- Да ты похожа на клоуна, слезы брызжут во все стороны! Господа, сфотографируйте мою жену, – добавил он, обернувшись к журналистам. - Она сегодня скверно выглядит, нервы ее совсем никуда, только я могу ей помочь. (Прилюдно выставить жертву в униженном, уродливом виде — одна их любимых забав перверзника. Вспомним, как один «пациент» выслал подруге своей девушке фотографии, на которых девушка неудачно вышла — Т.Т.)

(...)

Отредактировано Айна (04.10.19 17:53:01)

+1

143

"Экзюпери". Продолжение.

3

– Я действительно похожа на клоуна? – спросила я, прижимаясь к нему.

- Да, у тебя огромный нос размером с ананас, но скоро ты станешь прекрасной, самой прекрасной. Ты успокоишься, уснешь в моих объятиях, и я покажу тебе ту пустыню, что меня пощадила. Я больше никогда, никогда не покину тебя».

Сент-Экзюпери с удвоенным пылом запорхал по вечеринкам. А Консуэло констатировала, что у нее вкрай испортился характер:

«Скоро я стала несправедливой, ревнивой, сварливой, неуживчивой. Я не хотела уступать ни единой улыбки тем женщинам, приглашения которых заполняли его ежедневник,– приглашения на коктейли, завтраки, встречи. Мне не хватало того, что подарил мне Господь, сделав его женой. Я стала злобной, не выносила всех этих притворяющихся скромными девиц, студенток, просивших автограф на книге, на фотографиях, я уж не говорю о тех, которые осмелились проникнуть в нашу личную жизнь.

Я проиграла свою битву. Тонио нужна была атмосфера более мягкая, багаж более легкий, который можно оставить где угодно…»

Как видно из этих слов, Консуэло расценивает свой брак как битву, в неудачном исходе которой винит только себя и свой дурной характер. Тонио по-прежнему ни в чем не виноват.

Но Консуэло все еще искала у людей понимания:

«Я была несчастна, омерзительно несчастна. Я исповедовалась всем, кто готов был слушать,– портнихе, доктору, адвокату, лучшей подруге, всему Парижу. Я действительно полагала, что «весь Париж» сжалится надо мной, что он защитит меня, умерит мою любовную печаль. Я была молода и наивна. Сегодня я понимаю, что имел в виду Наполеон, говоря: «Единственное средство от любовных страданий – бегство»! (Яростно плюсуюсь. Распознать и решительно порвать. Никаких «реваншей»! Никаких «поисков компромисса»! Разрыв и игнор. - Т.Т.)

Один из друзей дал мне ключ от своей холостяцкой квартиры, чтобы я могла пойти туда и выплакаться всласть. Я нелюбима. Я отвергнута. У меня еще хватало сил, чтобы не рыдать на глазах у прислуги или тех, кого радовало мое смятение. Когда я не выдерживала, я уединялась в этой квартире. Едва переступив порог, я начинала плакать навзрыд, после чего раздевалась и продолжала рыдать, пока не приходило время возвращаться к себе, где я все еще должна была выполнять обязанности хозяйки дома. Мое несчастье не давало мне ни мгновения передышки».

Тонио, как «заботливый» муж, «обеспокоился» состоянием Консуэло и... упек ее в психиатрическую клинику тюремного типа. Первые попытки неглекта он предпринял еще во время совместной жизни в Марокко, где Консуэло нажила астму и мучилась приступами удушья, что Тонио было глубоко фиолетово. Помещение в клинику с "новаторским" подходом к лечению стало еще более изощренным актом неглекта.

«Клиника в Берне напоминала тюрьму: пустая комната, только кровать, никакого стола, и ночные прогулки, чтобы утомить больных. Если мне не удавалось расслабиться, среди ночи в комнату вваливались две огромные людоедки и, крепко держа меня за руки, заставляли мерить шагами аллеи парка. Через три недели неимоверных усилий я спала все так же плохо! У меня не хватало сил даже съесть поданную мне картошку.

Однажды мой муж приехал. Вот уже три недели он не вспоминал обо мне, или же мне не передавали его писем. (Уверена, что их не было — Т.Т.) Вся накопившаяся злоба внезапно прилила к моему сердцу. Он положил руку мне на плечо:

– Извините, я вас не узнал.

– Что тебе надо?

Я была бледная и худая. Он обнял меня:

– Поехали сейчас же. Я увезу тебя подальше отсюда.

– Меня убивают. Я много раз писала тебе. Я умоляла тебя приехать немедленно, а ты ни разу мне не ответил!

Я расплакалась в его объятиях.

– Скажи мне, что ты хорошо себя чувствуешь, – прошептал он мне на ухо.– Я попрошу, чтобы тебя одели.

Но санитарка уже вырвала меня из его объятий, говоря, что пора принимать душ».

Как видим, на словах Тонио обеспокоен состоянием жены и выражает готовность увезти ее из клиники. Но «почему-то» не делает этого. Полюбовавшись на заморенную, отчаявшуюся жену, он отбывает.

«Больше я не видела Тонио. Не писала ему. Я потеряла последнюю надежду вырваться из этого ада. Его появление было как сон. Я стала даже сомневаться, что он приезжал. Мне хотелось есть, очень хотелось есть. Запах еды долетал до меня издалека, из другого здания, через окно. Я начала воровать хлебные корки. Я собрала последние силы и благодаря священнику, приходившему каждую субботу исповедовать больных, смогла послать длинную телеграмму подруге в Париж, описывая свое плачевное положение.

Мой муж был чрезвычайно занят в кино. Моей подруге с трудом удалось прорваться к нему в съемочный павильон. Она заорала на Тонио:

– Консуэло приходится воровать хлеб, чтобы выжить. Если вы слишком заняты, чтобы ехать за ней, то поеду я.

Муж знал, что мне запретили переписку. Он рассказал об этом своим товарищам.

– Какой прекрасный сюжет для фильма, – сказали они. – Но, Сент-Экс, ваша жена может умереть!

Как объяснил Тонио, доктор уверил его, что я на правильном пути и готова пройти эффективный курс лечения. Поэтому он не должен все портить и писать мне!

Актеры и режиссер запротестовали и убедили его, что страхи, которые я пережила во время его аварии в Ливии, кого угодно могут свести с ума. Его посадили в поезд, идущий в Швейцарию, и он снова оказался в клинике.

Первое, что он продемонстрировал мне,– два билета до Парижа. Я не понимала, я плохо слышала, ему пришлось повторять все по нескольку раз. Он плакал как ребенок. Просил прощения. Я потеряла пятнадцать килограммов, и ему пришлось подвязать шнурком юбку, которая не держалась у меня на талии.

Три дня мы провели в гостинице в Берне. Тонио поил меня молоком, кормил, угощал арахисом, к которому я едва притронулась».

Ну точь-в-точь история читательницы из поста «Ласковый и нежный зверь», когда женщину, потерявшую 15 кило в результате Ледяного душа, перверзник собственноручно выкармливает кашкой и креветками!

«В поезде Тонио упрекал меня, что я не рассказала ему толком про драконовские методы, применяемые в клинике, и клялся, что ни о чем подобном не подозревал. (Наглое вранье — Т.Т.) Я чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы вернуться в Париж, окунуться в бурную жизнь Тонио. Я сказала, что хочу пожить в Сальвадоре, пока юбка не перестанет спадать с меня.

– Я поеду за тобой на край света, – поклялся он мне.

Парижские друзья, женщины, киношники заявили, что это недопустимо: как Тонио может быть моей сиделкой? Однажды я наткнулась на черновик письма, где он объяснял одной из своих муз, что она, конечно, красива, но воспринимает все неверно. Что он не проводит все дни напролет у постели жены, ухаживая за ней, как старая нянюшка».

Плачевное состояние Консуэло вовсе не стало для Антуана поводом ограничить себя в светских развлечениях. А она продолжала искать оправдания его чудовищным поступкам. Вместо того, чтобы сказать себе, что Тонио эгоистичен и жесток, Консуэло объясняла все... его великодушием!

«Великодушный и неразумный по натуре, он тащил в дом всех друзей, встреченных на бульварах и в кафе. Наша личная жизнь сходила на нет. Слишком много народу постоянно толклось в доме. Я не вполне еще восстановилась после пребывания в Берне. Ночами я бродила по длинным коридорам, мечтая о какой-нибудь деревеньке на африканском побережье, где бы мы с Тонио могли жить спокойно и нас разлучали бы только его рукописи».

Едва вырвавшись из ада психлечебницы, Консуэло продолжала расстраивать свою психику: как хлебосольная радушная хозяйка она вынуждена была ежедневно принимать толпы гостей Тонио и не спать ночи напролет.
А Тонио практически в открытую изменял ей. Здесь же, в их общей квартире. "Не отходя от кассы".

«Дома я сдерживалась, но в гостях была невыносима. Ближе к полуночи Тонио обязательно приводил домой несколько красоток, чьи мужья снисходительно смотрели на их проделки, и все они оставались у нас до утра. Песни, карточные фокусы, истории о приключениях Тонио, которые я знала наизусть, возобновлялись каждый вечер. Я оставалась следить за тем, чтобы у всех была еда и питье…

Очень скоро я перестала снимать телефонную трубку – по утрам звонки не умолкали, и нам пришлось нанять секретаршу. Однако деньги подходили к концу – самолет, квартира, к тому же Тонио бросил писать. Несмотря на это, у нас поселилась секретарша, демонстрировавшая бесконечную преданность своему патрону… Это была женщина не первой молодости, словно проглотившая аршин, но она исполняла тысячу поручений. Даже то, о чем ее не просили. Она была как колокол, который звонит сам по себе. Она проявляла невероятную изобретательность, чтобы держать меня подальше от всех дел. Она решила, что мне не стоит знать, кто звонит моему мужу. Неожиданные посетители появлялись в самое дикое время, а секретарша говорила:

– Месье назначил встречу.

Мне оставалось только молчать».

Консуэло пытается объяснить поведение секретарши ее «невероятной изобретательностью». Тогда как причина ее «изобретательности» лежит на поверхности: приказы оттирать жену от его дел женщина, скорее всего, получала от своего патрона.

Консуэло была полностью дезориентирована. Соковыжималка шла полным ходом.

«Я перестала понимать, что происходит вокруг. Иногда я спрашивала себя, пустят ли меня сегодня домой… Тщетно я искала причину отчуждения, которое возникло между нами без ссор и видимых оснований. У меня снова началась бессонница. Но для него мое терпение было безгранично. А все вокруг жаловались на мою раздражительность.

– Как вы можете жить с такой женщиной? – коварно спрашивали его друзья.

Среди этих вечеров под гитару и карточных фокусов общими у нас были лишь денежные проблемы, потому что это веселье стоило дорого: алкоголь, цветы, прислуга и так далее, – и смех, который я выдавливала из себя, используя, видимо, тот резерв, что каждый хранит в себе для предсмертного часа. Муж спрашивал, почему я так бледна и невесела. Один из моих друзей, поэт, заявил ему однажды: «Каторжные работы и то легче того, что приходится выносить вашей жене. Вы развлекаетесь каждую ночь вот уже два месяца. Вы ее попросту убиваете! Если вам нужна ее жизнь, так и скажите. Неужели вам это нравится? Дайте же ей наконец поспать!»

Вскоре у Сент-Экзюпери появились проблемы с деньгами. Консуэло поспешила прийти ему на помощь.

«Черпая мужество в своей любви к Тонио, я отправилась к его издателю. Он тотчас же принял меня, держался очень любезно, но объяснил, что денежные проблемы его не касаются.

– Я знаю, что вы выдали Тонио некоторую сумму в счет его будущих книг. Я хочу быть честной с вами. Одна кинокомпания хочет купить за пятьсот тысяч франков сценарий Тонио под названием «Игорь». (...) Тонио поручил мне заключить контракт, не важно на какую сумму, потому что сейчас ему необходимо шестьдесят тысяч на перелет. Что делать?

– Пусть Тонио зайдет ко мне, я дам ему денег.

Я бросилась ему на шею и расцеловала. И побежала проделать то же самое с Тонио. Но не встретила теплого приема, на который рассчитывала.

– Наверное, вы ошиблись. Это правда?

Он даже не поблагодарил меня, отправившись за чеком».

Как-то кузина Тонио попала в ДТП. Но нанимать сиделку не стали. «Великодушный» Тонио вновь распорядился временем и здоровьем своей жены, не обсуждая с ней, готова ли она взять на себя уход за его родственницей. Кузину вселили в спальню Консуэло, а она сама перебралась в гостиную. Вечерами Тонио пропадал у больной, к которой стала захаживать светская красавица Э.

«Они втроем проводили долгие часы в моей спальне. Когда я появлялась, они замолкали. Однажды я зашла спросить у своей золовки, что она хочет на обед. Я была сама любезность и сказала им, смеясь:

– У вас вид заговорщиков. О чем вы тут шепчетесь?

Они уставились на меня с отсутствующим видом. Я боялась входить в свою собственную комнату. Я чувствовала, что в собственном доме меня окружают сплошные ловушки. Тонио казался мне похожим на актера, который не удосужился прочесть текст роли, а его вытолкнули на сцену играть бесконечную пьесу, где все, кроме него, выучили слова, и ему приходится импровизировать…

Однажды поздно ночью я попросила Тонио зайти ко мне. С самого Рождества он не заходил в мою комнату. Я жила на верхнем этаже, поэтому прокричала с лестницы:

– Тонио, принеси мне, пожалуйста, градусник, кажется, у меня поднялась температура.

Он пришел с колодой карт, которую теперь повсюду таскал с собой – для того чтобы сконцентрироваться или чтобы отсрочить ответ, если возникнут проблемы… Я крепко сжала его запястья, мои глаза были полны слез.

– Давай закончим эту игру, Тонио, все пошло наперекосяк. И ты прекрасно это знаешь.

– Что? – спросил он. (перверзник часто становится туг на ухо, когда его пытаются припереть к стенке. Сначала не слышит, потом упорно не врубается, затем срывается по неотложным делам. При этом декларирует, что "открыт для диалога" - Т.Т.)

– Ты больше не любишь меня. Я тебе мешаю. Я мешаю твоей сестре. Ты избегаешь смотреть на меня. Даже за столом. Даже сейчас мое прикосновение тебе неприятно. Но я тебя не отпущу, тебе придется меня выслушать.

У него в комнате зазвонил телефон. Тонио хотел высвободиться.

– Ты не пойдешь. Каждый вечер я слышу, как ты часами разговариваешь по телефону. Ты понижаешь голос, словно боишься быть услышанным, когда я захожу в кухню за стаканом молока перед сном.

В этот момент зазвонил мой телефон. Было уже около четырех часов ночи. Я сняла трубку. Это была Э., которая задала мне какой-то дурацкий вопрос и извинилась за поздний звонок, но она же знает, сказала она, что Тонио еще не спит.

Тонио сидел на моей кровати, неподвижный и молчаливый.

– Раз уж ты не хочешь говорить, – продолжала я, – придется мне. Как прикажешь это понимать? Что меня преследуют даже ночью, если ваш телефон не отвечает? Да, я ревную! Впрочем, у меня нет больше поводов для ревности, раз вы меня не любите. Сейчас вы меня ненавидите, один Бог знает почему. Однако вы прекрасно знаете, что ничего ужасного, ничего плохого я вам не сделала. Может, именно это и злит вас? Вы никогда мне не лгали, даже сейчас, когда вы молчите как могила. Как бы мне хотелось знать, что творится у вас в голове! Я имею право знать, я не желаю постоянно ощущать угрозу. Вы демонстрируете мне карточные фокусы, чтобы сбить меня с толку, но ваше лицо стало грустным. Я прекрасно знаю это выражение. Я не святая и не колдунья. Конечно, я для вас больше ничего не значу, потому что не могу облегчить ваши страдания своей любовью. Думаю, вы не можете ничего сделать, чтобы успокоить меня. Спите. Забудьте мой голос, если он вам так неприятен. Но не забудьте того, что я хотела вам сказать: самые ужасные драмы – это драмы, полные загадок.

Его телефон снова зазвонил. На этот раз я попросила его снять трубку».

После выздоровления кузины состоялась вечеринка, на которой Тонио игнорировал жену, не отходя от Э. весь вечер.

«Я упрекнула мужа в том, что за весь вечер он ни разу не обратился ко мне.

Он ответил:

– Свою сестру я знаю уже тридцать пять лет, а вас – только семь!

Я почувствовала, что мой мир рушится. Я вынула из сумочки ключи от нашей квартиры и вручила их ему:

– Вот ключи. Я не желаю оставаться с мужем, который меня предал.

Я произнесла это очень громко. Разговоры стихли. Все сочли, что я ужасная женщина. Мегера. Я чувствовала себя так, словно жизнь кончена. Хозяйка дома молча подала мне пальто. Мне казалось, что я лечу в пустоту».

Выйдя из дома, Консуэло упала в обморок на улице, очнулась в клинике для нищих, откуда Экзюпери... не захотел ее забирать! Той же ночью ей пришлось спасаться из клиники бегством.

«Я вернулась домой. Униженная и отчаявшаяся: ведь меня хотели оставить в этой больнице. Идти мимо консьержей было мучительно – в вечернем платье, с растрепанными волосами, дрожа от холода, потому что пальто я потеряла во время ночного обморока. Позже я узнала, что они были в курсе всего происходящего, как все консьержи в Париже, и даже одними из первых узнали о случившемся!

Полицейские дважды приходили к нам убедиться, что мой муж не имеет ни малейшего желания забирать меня из больницы для нищих. Но им не удалось ни увидеть Тонио, ни побеседовать с ним по телефону. Так они и не решили, что со мной делать. Дверь Тонио оставалась запертой, и только голос моей золовки сообщал им, что ее брат спит, и что они отправят друга навестить больную. Полицейские вынуждены были обратиться к консьержке, которая пришла в больницу, пока я спала, чтобы опознать меня…

Я вошла в свою комнату и обнаружила там спящую в одежде женщину».

На следующее утро Тонио вышел к завтраку, как ни в чем ни бывало.

«О моих ночных несчастьях никто не вспоминал. Муж уселся за пианино – со вчерашнего дня он так и не сказал мне ни слова. Я выглядела чудовищно и не решалась двинуться с места. Тонио сделал мне знак подойти и сесть рядом с ним на диванчик. Он хотел извиниться, что не пришел в больницу прошлой ночью.

- Я велел Гастону привезти тебя сюда, – объяснил он. – Мне было бы очень тяжело идти туда самому. Ему понадобилось два часа, чтобы разыскать тебя. А так как у него не было подписанных мной бумаг, ему не хотели тебя отдавать. А я волновался и ждал его – после той сцены я боялся худшего. Мне дали какие-то порошки, и я заснул».

Классика жанра: жертва «все неправильно поняла», а, значит, «сама виновата». Туман газлайтинг лишь на часы редеет, когда жертва переживает приступ праведного гнева — чтобы потом опять сгуститься.

А вот характерная для перверзника непредсказуемость реакций. То, что жертва делала вчера и позавчера, неожиданно вызывает у него бурную негативную реакцию.

«Я наклонилась над чемоданом и стала перебирать его вещи, пытаясь навести хоть какой-то порядок. Едва я взяла пару носков и несколько грязных носовых платков, как он резко вырвал их у меня из рук, крича:

– Не трогай мои вещи. Умоляю тебя, ничего не трогай. Я уже совершеннолетний и имею право сам складывать свои рубашки, как мне нравится!

С начала нашей совместной жизни я всегда тщательно собирала и распаковывала его чемоданы. Только я знала, как должна быть разложена его одежда. У меня холодок пополз по спине от такой внезапной перемены».

Похожую ситуацию описала читательница. Когда она захотела подтереть лужу за щенком перверзника, что делала уже не раз и не два, неожиданно увидела сверкающие злобой глаза. Он выхватил у нее тряпку и стал теснить к двери, приговаривая, чтобы она не смела тут хозяйничать и немедленно выметалась вон. Она вымелась, а через полчаса разразилось сахарное шоу.

Но вернемся к Консуэло. Разбираясь в чемодане мужа, она наткнулась на сотню сильно надушенных писем.

«Я вскрыла первое письмо, вне всяких сомнений – почерк моего мужа. И я прочла: «Дорогая, дорогая». Но это письмо адресовано не мне. Кто эта «дорогая» счастливица? Я не могла читать дальше, слезы мешали мне. В смятении я разобрала лишь одну строчку: речь шла о том, что он не может помешать жене приехать в Лондон. Ее пригласили, и это будет жестоко. Но если завтра, писал он дальше, моя соперница позовет его с собой, куда угодно, он уедет, даже не попрощавшись со мной. Остальные письма были от этой самой «дорогой».

Я пошла будить Тонио и предъявила ему письма.

Отредактировано Айна (04.10.19 17:53:39)

+1

144

"Экзюпери". Продолжение.

4

– А, ты рылась в моих вещах?

Он был так зол, что мои слезы тут же высохли.

– Раз ты все знаешь, так даже лучше.

И он потупился, как провинившийся ребенок.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– Я? Ничего. Что-то во мне сломалось, но ты никогда не сможешь этого починить.

Я держалась за сердце, которое билось слишком сильно. Я чувствовала себя идиоткой, как в комедиях, когда измена наконец становится явной. Мне было наплевать на себя.

– А ты? Что ты будешь делать? Я не собираюсь тебя ни в чем упрекать. Ты больше меня не любишь, и это твое право. Мы ведь договорились, и именно я это предложила: «Если один из нас перестанет любить другого, надо сказать об этом, признаться». Любовь – хрупкая вещь. Иногда можно затеряться на ее бескрайних просторах… Ну вот, я и потерялась, но если ты счастлив с ней, я не желаю вам никаких бед. Уезжай как можно скорее и навсегда, вместе с ней. Не пытайся больше увидеться со мной, уезжай в другую страну.

Он был бледен и серьезен.

- Я восхищаюсь тобой, – ответил он, медленно притягивая меня к себе. – Мне жаль, что ты нашла это письмо, я должен был предупредить тебя. Я боялся сделать тебе больно, я очень боялся. Я люблю тебя всем сердцем, я люблю тебя, как сестру, как дочь, как родину, но я не могу оторваться от нее. Я ни дня не могу прожить, не видя, не слыша ее. Она для меня как наркотик. Она разрушает меня, делает мне больно, она разлучает нас, но я не могу бросить ее».

Примерно такой же текст услышала от своего нарцисса читательница, когда обнаружила в его телефоне фото обнаженной девушки. Он заверил читательницу в лучших чувствах, но и от обнаженной не отказался: «Я люблю тебя, но она мой наркотик и моя судьба». В ходе дальнейшей «доверительной» беседы читательнице было сказано, что обнаженная — это девятка по десятибалльной шкале, «а что ты хочешь, у нее четвертый размер груди», «она моложе и свежее» (это особенно смешно на фоне того, что читательнице — 25, а «сопернице» - 24).

Как махровый перверзник, Тонио собирался усидеть на всех стульях. Он отнюдь не собирался уходить к «наркотику» и упускать Консуэло. Поэтому опять включил сахарное шоу:

«Муж присылал мне нежные письма, все более и более влюбленные, и вскоре он начал умолять меня не уезжать. Он просил подождать его полгода, «всего каких-то жалких полгода», настаивал он…

И клялся, что потом отвезет меня в Китай, где мы будем счастливы, вдвоем, одни. Я верила в Китай, в наше китайское счастье, и ждала, лежа в постели и страдая».

Вот она, морковка, которая болтается как приманка перед мордой ослика! Обещания прекрасного будущего. Которое «почему-то» никак не наступает. А ослик все старается и старается...

«Однажды он снова появился со своими чемоданами. Ему надоела жизнь в гостинице.

- Вот и я. Я больше не могу жить вне дома. Я больше не могу жить без тебя. Я болен, ты мне нужна, возьми меня обратно, иначе я умру. Я не могу больше есть в ресторане, мне все не так, я слишком много пью и не могу больше написать ни строчки. Если я не буду работать, кто будет оплачивать наше существование?»

Консуэло приняла мужа, но «новая жизнь» продлилась недолго. Вспомним: с каждым пингом циклы становятся все короче, маятник раскачивается все быстрее.

«Увы, все вернулось на круги своя… По ночам я снова слышала, как поздно муж возвращается. Заканчивался шестой месяц моих мучений. Я собрала чемоданы, привела дом в порядок и, как солдат, побежденный, но гордый тем, что сделал все возможное для спасения своей страны, обратилась в бегство.

– Тонио, я уезжаю.

– Да, – ответил он. – Когда?

– Мне грустно, но я тебя покидаю. Мне кажется, в нашей жизни произошло ужасное землетрясение, и я должна благодарить Бога, что мне удалось выжить. Я уезжаю строить новую жизнь в другом месте.

– Да, Консуэло, иногда в жизни необходимо действовать именно так. Я тоже уезжаю в Америку. Я совершу еще один перелет, возможно, я не вернусь из этого рейса, потому что у меня нет ни малейшего желания возвращаться. Я не люблю, не люблю больше…

Не споря, не говоря больше ни слова, я села в Гавре на пароход, направлявшийся в Гватемалу».

Но в пути Консуэло получила телеграмму: «САМОЛЕТ РАЗБИЛСЯ В ГВАТЕМАЛЕ СЕНТ-ЭКЗЮПЕРИ В СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ НЕОБХОДИМА АМПУТАЦИЯ ПРАВОЙ РУКИ ВАША МАТЬ УХАЖИВАЕТ БОЛЬНЫМ ЖДЕМ ВАС ИСКРЕННЕ ВАШ ВРАЧ ГОСПИТАЛЯ ГВАТЕМАЛЫ»

Затем следующую:

«ТВОЙ МУЖ СЕРЬЕЗНО РАНЕН 32 ПЕРЕЛОМА 11 ТЯЖЕЛЫХ НЕ ДОПУСТИЛА АМПУТАЦИИ ДО ТВОЕГО ПРИЕЗДА КАК МОЖНО СКОРЕЕ ВЫЛЕТАЙ К НАМ В ПАНАМУ КРЕПКО ОБНИМАЕМ ТВОЯ МАТЬ И СЕСТРЫ»

- Вы никогда не рассказывали мне о своем муже, – сказал капитан. – О вашем великом муже, о вашем легендарном муже. И вот он находится в смертельной опасности, ждет вас в Гватемале, именно там, где вы собирались сойти на берег. Признайтесь, что жизнь – странная штука!»

Действительно, странное совпадение. Очень похоже на «невозможную ситуацию», которую перверзники в случае необходимости могут создать и с угрозой для собственного здоровья и жизни. Вспомним заодно их тягу к самодеструктиву. 15 аварий Сент-Экзюпери и лихачество в небе — из этой оперы.

Консуэло провела несколько недель у постели больного.

«Я заставляла его есть, как ребенка, который получает свою первую ложку молока, первый кусок хлеба, размоченный в меду. После уколов морфия он часто рассказывал столь причудливые истории, что я задавалась вопросом: может, это я больна?

В день его выхода из больницы друзья решили сделать нам приятное, устроив «маримбу» – коктейль с шампанским – в отеле «Палас де Гватемала» и пригласив около сотни гостей. Муж сказал мне:

– Я просто пройду через эту толпу, уложи меня сегодня в отеле, а завтра посадишь на самолет в Нью-Йорк. Там я сделаю пластическую операцию, не можешь же ты жить с чудовищем, у которого один глаз на щеке, а другой – на лбу.

– Но я поеду с тобой.

- Нет, мы же расстались, ты не забыла?»

И снова двойное послание. «Не можешь же ты жить с чудовищем» и «мы же расстались».

«Все это было так просто, но я спрашивала себя, есть ли у человека сердце и где оно находится. Я только что спасла Тонио от смерти, а он напоминает мне, что он больше не мой муж…»

Как видим, Консуэло задает себе тот же вопрос, что и все жертвы перверзных: есть ли у этих людей сердце...

апомнив «размечтавшейся» Консуэло, что они, на минуточку, расстались. Что ж, женщина уехала в Сальвадор. Но через некоторое время Тонио через консула вытребовал ее в Париж...

«Он взял меня за руку и объявил:

– Я отказался от квартиры, слишком дорого. У меня нет больше денег, чтобы за нее платить.

– А где же мы будем жить?

– Я отвезу тебя в гостиницу. Я забронировал две комнаты.

У администратора я попросила две комнаты, но на разных этажах.

– Это уж слишком.

– Нет, нет, так ты меньше будешь меня беспокоить, когда станешь поздно возвращаться…

– Отлично, но ты еще пожалеешь.

– Ох, да я уже пожалела! Всего на минуту, только на минуту. На одну-единственную. Когда я вернулась на площадь Вобан, а вся наша мебель, все наши вещи были вывезены. Ты мне ни слова не сказал! О да, в эту минуту я пожалела, так и знай. Но думаю, ты тоже однажды пожалеешь.

– Я это сделал из экономии.

- Из экономии? Но в гостинице мы будем платить вдвое больше, не говоря уже о ресторанной еде. Твои подсчеты так же загадочны, как твое небо».

Обратите внимание, как все менее сахарно обставляет Тонио очередное возвращение жены. Раньше хоть были нежные письма, а сейчас — просто выписал, как вещь, через консула. И ни слова о любви.

«Нам показали наши комнаты. Одна на шестом, другая на восьмом. Он грустно поблагодарил и проворчал:

– А кто даст мне мои рубашки и носовые платки?

– Я зайду, когда ты будешь в номере, и выдам тебе твои чистые рубашки и галстуки.

– Очень мило… Знаешь, у меня все повреждено, желчный пузырь не работает. Операция невозможна, потому что после падения в Гватемале у меня все внутри сместилось. Сердце давит на желудок, и меня постоянно тошнит.

– Тебя тошнит от твоей жизни! Ты уже изверг ее, изверг все из себя! Что у тебя теперь осталось?

– Ах, женщины не желают понимать мужчин!

– Мужчин, всех мужчин – нет. Одного-единственного мужчину, тебя,– да. Я знаю, что тебе нужно жить одному. Чтобы твои дни были абсолютно свободны – без еды, без женщин, без очага… Ты хочешь приходить и уходить как тень. Я правильно поняла?

– Да…

– Тогда зачем ты вызвал меня из Гватемалы? Зачем? Чтобы поселить меня в гостиничном номере? И чего ждать?

– Может быть, меня?

– Ты зашел слишком далеко. Я не смогу больше никогда следовать за тобой. Вот мы в гостинице. Через неделю у тебя скрутит желудок от ресторанной еды, алкоголя, беспорядочной жизни…

– Я и так болен. Я собираюсь в Виши, лечить печень.

– Уедем сегодня же вечером, если хочешь.

– Нет, я уеду один. Мне надо побыть одному. Потом вернусь к тебе сюда, в гостиницу.

– Спасибо. А мне что все это время делать?

– Искать новую квартиру для нас.

– Будет исполнено! Пошли спать.

– В твою комнату.

– Если хочешь.

– Но если мне позвонят, ты пойдешь в ванную и дашь мне поговорить.

- Я никогда не мешала тебе говорить по телефону… Грустно слушать все эти твои указания. Мне вот ни с кем тайно говорить не нужно и нечего скрывать…

(...)

В полночь в его объятиях я забыла всю свою печаль. Такой вот чехардой была наша жизнь… Любовь и расставания…»

Кстати, в одной из статей упомянуто, что Тонио очень быстро охладел к Консуэло как к женщине и не притрагивался к ней месяцами. И что униженная этим отвержением, Консуэло направо-налево рассказывала об импотенции мужа. Умник-автор едко замечает по этому поводу: а почему тогда такая-то не жаловалась на его импотенцию, и другая, и третья, и четвертая не жаловались? А? Да поняли, поняли мы вас, автор, Наверно, потому, что они были «нормальные», «мудрые» женщины, а Консуэло - капризная истеричная мегера.

Итак, соковыжималка в разгаре. От жертвы, низведенной до состояния вещи, требуется быть удобной в использовании и не рассуждать. И Консуэло, как мы видим, на все это соглашается. Она лишь вяло огрызается, но выполняет все унизительные, чрезмерные и даже абсурдные требования мужа. А он маньячески разрушает все, что она с таким трудом созидает.

«Я начала подыскивать не очень дорогую квартиру. Должна же быть в Париже хоть одна такая квартира – с кухней, где я могла бы готовить ему рис и овощи, и небольшой комнаткой, где бы он мог хранить свои книги. Место, где он всегда будет в моих объятиях, не важно где, лишь бы со мной! И я нашла (...). Я была счастлива. Арендная плата оказалась невысока. На балконе я решила держать птиц, разводить цветы. Просторная кухня с огромной печью, обогревавшей половину квартиры. Небольшой камин в его комнате.

Мы отправились туда вместе. Вне себя от радости, он благодарил меня со слезами на глазах. Мы заплатили за три месяца, и нам вручили ключи.

На следующий день Тонио не вернулся в гостиницу. По телефону он передал для меня сообщение, что уезжает на несколько дней. Я была настолько поглощена переездом, что даже не волновалась. Но ближе к полудню его поверенный попросил меня отдать ключ от новой квартиры. Мой муж подумал и решил, что не сможет в настоящий момент отапливать квартиру, потому что выросли цены на уголь…

Господи! Гостиница в десять раз дороже! Я не соглашалась. Но это был приказ. Со слезами я отдала ключи.

Через три дня появился Тонио – бледный, суровый, взволнованный. Одна из моих подруг сообщила мне, что встретила его в Париже: стало быть, он в очередной раз соврал…»

Меж тем, Тонио продолжил подкидывать жене подлянки. Он предложил ей поискать квартиру для ее отдельного проживания, а он, де, будет к ней заглядывать. Консуэло нашла такую квартиру. Но прожила там всего несколько дней. Владелец квартиры сообщил, что Антуан, заплатив неустойку, отказался от квартиры…

«Я думала, что сойду с ума. Но человеческое тело гораздо выносливее, чем мы думаем, и, похоже, не зависит от нашего отчаяния и терзаний сердца, от паутины, опутывающей нашу судьбу. Тело продолжает работать, всегда продолжает работать!»

Консуэло нашла себе другую квартиру. По официальной версии, Антуан находился в Алжире. Но вот друзья сообщили Консуэло, что он вернулся и снял квартиру, где прекрасная Э. проводит с ним все вечера. Консуэло тяготила полная зависимость от мужа. Раз за разом она продавливала тему своей финансовой независимости.

«– Это похоже на рабов в Рио-де-Оро. Однажды смирившись с унижением, утратив свободу, они становятся счастливыми, да? Так же и со мной. Ты приучаешь меня жить в одиночестве, на краю кладбища, на тысячу франков в месяц. Ты выдаешь мне двести пятьдесят франков в неделю, у меня создается впечатление, что я твоя прислуга в отпуске. Почему ты не можешь выдать мне всю сумму за раз?

– Я небогат, Консуэло… Я стараюсь зарабатывать… Если я дам тебе тысячу франков в месяц, что ты сделаешь с ними, моя девочка? Ты тут же потратишь их.

– Я буду работать, как бедные женщины… Может, я стану счастливее? Может, я буду зарабатывать больше тысячи франков в месяц?

Отредактировано Айна (04.10.19 17:54:31)

+1

145

"Экзюпери". Продолжение.

5

Я была бледна, дыхание прерывалось. Я плакала ночи напролет, но не хотела ни в чем его упрекать. Он больше не любит меня, это его право. Никто не может подать жалобу на человека за то, что тот перестал любить. Тем не менее, он помогал мне выжить – как в хорошие, так и в плохие дни: тысячи франков в месяц хватало, чтобы платить за квартиру и за уголь… Я питалась кофе с молоком и булочками и только иногда могла позволить себе хлеб с колбасой…»

Какой славный, милый, заботливый Тонио! Разлюбил, но помогает выживать! Сколько великодушия, благородства! Ах, ах!..

«Но мысль о рабском существовании за двести пятьдесят франков в неделю была для меня невыносима.

– Спасибо, Тонио, я больше не хочу ваших денег, – однажды сказала я ему. – Это единственное, что нас связывает?

– Боюсь, что да, – грустно ответил он.

– Ну так с сегодняшнего дня у нас не будет ничего общего. Возьмите свои двести пятьдесят франков, купите бутылку шампанского, чтобы отпраздновать мою свободу, и, если хотите, выпьем его вместе.

– А что вы будете есть завтра?

– Это не должно вас беспокоить, потому что у нас с вами больше нет ничего общего. Но если вам так любопытно, могу сказать, что я пойду искать работу.

– Работу? Вы? Но вы слишком хрупкая. Вы же весите не больше сорока килограммов… Вы не сможете даже донести полную бутылку…

– Дайте мне эти двести пятьдесят франков, и через пять минут я принесу вам бутылку шампанского, и вы никогда больше не вернетесь сюда выплачивать мне еженедельное пособие, как служанке…

– Хорошо, но не уходите. Мы можем заказать шампанское по телефону.

– Да, вы правы.

Прошло много времени, прежде чем нам принесли шампанское.

– За вашу свободу…

– За вашу…

– Я уверен, что завтра вы позвоните мне, чтобы я принес вам денег. Мне придется поднапрячься, так как сейчас я очень беден… Я снова принесу вам ваше еженедельное пособие, как вы говорите. Я зарабатываю от четырех до пяти тысяч франков в месяц, мне надо платить за квартиру, за телефон, за ресторан, давать тысячу франков матери и тысячу – вам.

– С сегодняшнего дня вам больше не придется мне платить.

– Посмотрим…

После этой сцены он нежно поцеловал меня в губы, как в старые добрые времена.

– Если вы хотите, чтобы я остался на ночь, я останусь. Вы все еще моя жена.

– Нет, нет! – закричала я.– Завтра мне на работу. Я работаю.

– Вы с ума сошли. Вы что, правда собираетесь идти работать?

– Да, я хочу работать. Я хочу быть свободной. Мне надоело это рабство. Надоело быть вашей женой на жалованье.

Однако я любила этого огромного человека, который был моим мужем, и он любил меня, я это знаю. Но он хотел быть свободным мужем, и я упрекала себя за то, что каждый раз, когда мне надо было платить за квартиру, за еду, за телефон, я вызывала его. Мы долго целовались, держа в руках бокалы с шампанским, мы поклялись друг другу в вечной любви. И он остался в моей постели…

Но в пять часов утра я проснулась в одиночестве. Он оставил записку и чудесный рисунок – автопортрет: смущенный клоун с цветком в руке, неловкий клоун, который не знает, что делать со своим цветком… Позже я узнала, что цветок – это я. Очень гордый цветок, как он написал в «Маленьком принце».

Консуэло устроилась работать на радио, но Антуану категорически не нравилось стремление жены к независимости. Чтобы удержать ее, с полуголодного пайка он перевел ее на более «калорийный» рацион — снял ей дом в деревне.

«Мы не вернулись к совместной жизни, но и не развелись окончательно. Такова была наша любовь, наша фатальная страсть. Тонио снял для меня огромный дом за городом, поместье Ла-Фейре. Новая жизнь – полухолостяка, полуженатого – ему нравилась.

В Ла-Фейре он приезжал регулярно, даже чаще, чем мне бы хотелось. Он приезжал и, если знал, что к обеду или ужину я жду друзей, устраивался в деревенской забегаловке, откуда писал мне письма на десять – пятнадцать страниц. Любовные письма, да такие, каких я никогда в жизни не получала».

Консуэло было одиноко в деревне, и она пригласила в компаньонки  портниху — двадцатилетнюю Веру. Тонио не преминул соблазнить девушку — разумеется, с максимумом демонстративности.

«Вера и Тонио сидели на ветках старой черешни. Они смотрели друг другу в глаза, как молодые животные, которые почувствовали внезапное влечение друг к другу и хотят доказать это в ту же минуту… Я позволила им обмениваться полными желания взглядами, благоразумно сказав себе, что в гареме султан удовлетворяет всех женщин по очереди. Теперь настала очередь Веры.

За тортом мы держались благоразумно, словно на уроке закона божьего. Тонио был смущен желанием этой полуодетой молодой девушки, которая буквально готова была отдаться ему. Она застенчиво прикасалась к нему, как прикасаются к редкому цветку. Мадам Жюль удивлялась. Старая жена садовника знала, что означают эти прикосновения. Тонио не притронулся к своему куску торта и к кофе. Мне было неловко перед пожилой женщиной, которая в свою очередь переживала за меня и по-матерински плакала.

После этого Вера погрустнела, я чувствовала, что она влюблена в Тонио. А он стал реже приезжать в Ла-Фейре. Вера была моей единственной подругой, моей единственной компаньонкой, а для него она осталась всего лишь ребенком, которому хотелось часок позабавиться. Тонио не хотел нарушить покой и то равновесие, которое мне с таким трудом удалось создать в поэтическом мире Ла-Фейре».

Заметим: опять Консуэло ищет приемлемые объяснения бессовестному поведению мужа. И позабавиться-то хотелось Вере, а не ему. Лично мне трудно представить, что Вера, даже решив «позабавиться», стало бы это делать так демонстративно, на глазах своей благодетельницы.

Очевидно противоположное: идея «забавы» исходила от Тонио, и особенную прелесть этой «забавы» составляло прилюдное унижение Консуэло, которую он выставлял перед той же Верой и мадам Жюль то ли дурочкой, то ли тряпкой, то ли женщиной «прогрессивных взглядов», то есть, в данном случае, сводней...

И ездить-то он перестал, дабы не нарушать покой и равновесие. А то...

Однажды в деревню пришло известие, что Экзюпери заболел. Консуэло и Вера тут же подорвались в Париж. Но болящий их визиту не обрадовался. Он проводил время с дамой, поэтому прогнал жену с компаньонкой, забрав у них цветы и фрукты.

Консуэло в очередной раз задумалась о разводе. Но в планы Тонио это не входило. И он подстроил хитрую каверзу.

«По возвращении с работы я нашла его в моей постели – как в прежние времена. Я удивилась, но никак себя не выдала. Во избежание волнений решила провести ночь в спальне Веры.

На следующий день муж заявил, что не может подняться с постели, что он не в состоянии пошевелиться и нужен мужчина, например, садовник, чтобы помочь ему встать. Вера прошептала мне на ухо, что, если слуги узнают, что Тонио провел ночь в моей комнате, у меня не будет права потребовать развода.

А идея развода уже начала вертеться у меня в голове. Тонио знал об этом и заявил потом, что специально заготовил свидетеля, чтобы развод не состоялся, так как он в самом деле спал в моей постели!»

А потом наступила война, и оставаться во Франции для Консуэло стало опасно. Да и мать умоляла ее как можно быстрее возвращаться домой.

«Я сообщила мужу об этой телеграмме. Впервые он умолял меня, плача как ребенок, оставаться во Франции, что бы ни случилось. Я не должна его покидать: если я уеду, он почувствует себя беззащитным и его подстрелят во время первого же боевого вылета, ведь он не будет больше дорожить жизнью. Я обещала ему то, чего он так страстно желал».

Консуэло покинула Париж, в который вошли немцы, и укрылась на ферме в пригороде. Тонио улетел в Африку.

«Через несколько дней я получила телеграмму от мужа, в которой он назначал мне свидание в гостинице «Центральная». На это свидание я пришла как сомнамбула. С того момента, как я получила телеграмму, друзья следили за каждым моим движением. Мое свидание было их свиданием. Они сели в кружок на кухне фермы и умоляли меня поскорее вернуться вместе с Тонио.

Когда я пришла в гостиницу, мне передали просьбу мужа подняться в номер 70. Я тихонько постучала. Хриплый голос заорал: «Войдите». Мне никак не удавалось повернуть ручку. Снова раздался голос Тонио:

– Я уже лег, поверните ручку вправо и входите же наконец.

Он действительно лежал в постели.

– Я выключил свет. Я уже засыпаю. Если хочешь, зажги лампу слева у двери.

– Нет, мне не нужен свет, – ответила я.

Я хотела его поцеловать. Я мечтала стиснуть его в объятиях, рассказать ему, как я ждала его, как я его люблю… Он закрыл глаза и пробормотал:

– Как же я хочу спать!

Тогда я начала медленно раздеваться. Тонио внезапно сел на кровати и остановил меня тем же хриплым голосом:

– Нет, нет, не стоит. Уже час ночи. А мне в три вставать. Мне надо успеть на поезд. Я возвращаюсь в Агей. Так что, дорогая…

– То есть мне едва хватит времени, чтобы зайти за вещами на ферму? – наивно спросила я.

– Нет, потом я еду в Виши. Когда вернусь, я посвящу вам больше времени. Самое благоразумное, что вы можете сделать, это сейчас же вернуться к вашим друзьям.

Слабым голосом я объяснила ему, что в это время невозможно найти такси, что идти пешком до фермы – это полчаса через поля, и дорога абсолютно темная.

– Послушайте, – серьезно начал Тонио. – Я действительно советую вам вернуться.

Мое сердце сжалось, все пламя разом превратилось в пепел. У меня не осталось больше ничего. Я закрыла глаза. Я не знала, кричать мне или плакать. У меня в сумочке лежало его последнее любовное письмо, где он говорил, что никогда больше не покинет меня… Я вынула его, перечитала и положила ему на подушку. Тонио посмотрел на письмо и не сделал ничего, чтобы удержать меня, когда я уходила в ночь, на темную дорогу, ведущую на ферму.

Мои друзья так и сидели кружком перед камином. Я вернулась, как побитая собака. Ни слез, ни надежды не отражалось на моем лице. Что-то развалилось, сломалось внутри меня, и это выражалось в безостановочном покачивании головой слева направо, словно у человека, страдающего тиком, который постоянно мотает головой: «Нет, нет, нет, нет».

В жизни Консуэло вновь появился мужчина с серьезными намерениями. Узнав об этом, Тонио прискакал и расстроил помолвку:

Отредактировано Айна (04.10.19 17:54:59)

+1

146

"Экзюпери". Окончание.

6

«Однажды я получила письмо от мужа, который приглашал меня пообедать. Я показала его майору.

– Тебе действительно нужно туда поехать? – спросил он меня.

Я тяжело вздохнула.

– Мне кажется, ты все еще страдаешь, – печально произнес он. – Поезжай, я довезу тебя на машине до деревни и подожду там, чтобы отвезти обратно.

Тонио заметил клевер с четырьмя листочками, который я носила в медальоне на шее. Эта побрякушка заинтересовала его гораздо больше, чем я и все мои истории. Он без труда открыл медальон – у него были пальцы как у волшебника – и удивился.

– Нежное воспоминание? – спросил он меня с грустным смешком.

– Нечто большее, – серьезно ответила я.

– Мне можно знать?

– Да, я как раз собиралась вам сказать. Я помолвлена.

– С клевером? – насмешливо спросил он.

– С тем, кто подарил мне этот клевер.

– И давно? – продолжал допытываться он, уже с меньшей иронией.

– С того вечера, как вы посоветовали мне вернуться домой.

– Но, Консуэло, я же вам объяснил… жена моя… что я приеду к вам. Вот и я.

– Слишком поздно. Слишком поздно. Я обручена с одним из ваших друзей.

– Я приехал, потому что в письме, которое я получил в Алжире, вы упомянули, что дали обет отправиться в Лурд, если я вернусь с войны. Так как я вернулся к вам живым, пришло время исполнить обет. Я знаю, что для вас это очень серьезно, и нам как раз хватит времени, поверьте мне. Мы всего в часе езды от Лурда, так что вы легко вернетесь домой этой ночью.

Да, я помнила. Я дала этот обет в тот день, когда мной овладело отчаяние, когда я бежала по дорогам Франции среди таких же обездоленных. Тогда я упала на колени под полным беды и запаха врагов небом и прокричала: «Боже, Боже, верни моего мужа на эту землю целым и невредимым. Обещаю Тебе, когда он вернется, я за руку отведу его в Лурд, чтобы смиренно благодарить Тебя…»

Так что мы с Тонио поехали в Лурд, держась за руки, чтобы исполнить мой обет. Тонио был серьезен. Мы окропили друг друга водой из Лурдского источника. Муж расхохотался и заявил:

– Ну что, дело сделано, вы ничего больше не должны небесам, но я прошу вас в последний раз поужинать со мной. Мне кажется, нам надо многое рассказать друг другу.

– Нет, Тонио, мне больше нечего вам рассказать.

Он снова рассмеялся и потащил меня за руку в гостиницу «Амбассадор», уверяя, что там подают превосходный портвейн. Нас там словно бы ждали и тут же отвели в отдельный кабинет. Меня это слегка шокировало, ведь я теперь помолвлена с другим. Тонио объяснил, что, если хочешь хорошо выпить и закусить, следует скрыться в отдельном кабинете, потому что во Франции продовольствие начинает подходить к концу…

...Когда зажгли свет, я осознала, что прошло уже много времени, что я нахожусь в другом городе и что майор все еще ждет меня. Муж прочел мою внезапную тревогу по нахмуренному лбу.

– Может, ему позвонить? Не беспокойтесь, я схожу. Дайте мне его номер. Я объясню ему, зачем мы сюда приехали.

И он ушел звонить. Я ждала его почти час. Хозяин налил мне рюмку невероятно вкусного сливового ликера…

Наконец появился Тонио и огорченно сообщил мне:

– Майор просил вам передать, что не будет больше ждать вас. Он обижен. Послушайте, Консуэло, – улыбаясь, добавил он. – Почему бы вам не обручиться со мной?

Ликер неожиданно стал горьким, когда я услышала суровую отповедь майора, который из-за короткого путешествия в Лурд послал меня к черту.

– Не обижайтесь, все мужчины одинаковы, – сказал Тонио, все еще улыбаясь. – Будьте добры. Обручитесь со мной тем же клевером.

Не успела я произнести ни слова, как Тонио снял медальон с моей шеи. И вскоре я уже очутилась в роскошном номере. Я была не только помолвлена, но и снова вышла замуж за собственного мужа…

Утром Тонио поил меня кофе с молоком и шептал мне на ухо:

– Моя дорогая Консуэло, прошу прощения за все страдания, которые я вам причинил и которые еще причиню… Вчера я и не думал звонить майору!

Чашка выпала у меня из рук.

Мы провели еще одну ночь в этом отеле. Мой муж был беспечен, как птица. На следующий день он сообщил мне:

- Моя дорогая женушка, я должен покинуть вас, и, вероятно, надолго. Мне поручено задание за границей, а вы остаетесь в одиночестве ждать меня…»

Они не виделись больше года. Консуэло написала мужу много писем, в которых размышляла о том, почему их брак складывается столь драматично. На длительное время оказавшись вдали от абьюзера, Консуэло сквозь рассеивающийся туман газлайтинга стала видеть очертания реальной, а не придуманной абьзером, действительности...

«Для всех этих людей я всегда оставалась маленькой Консуэло, испанкой, женой, устраивающей сцены. Это была неправда, но вы говорили: «Извините, мне пора, иначе жена устроит мне грандиозный скандал». На самом деле вы возвращались, чтобы писать, потому что в Париже вам постоянно не хватало свободного времени. Даже дома вы никогда не бывали в одиночестве, всегда кто-то у вас сидел – женщина ли, мужчина ли, а в четыре часа ночи вы объявляли мне: «Пожалуй, я пройдусь с Леоном Полем Фаргом», – и вы шли пешком до Версаля, гуляли часами, а на рассвете звонили мне: «Приезжайте за нами на машине, у нас нет денег, чтобы взять такси».

Видите, что за жизнь была у меня… Но я не жалуюсь, дорогой, потому что вы не теряли времени, и как только у вас выдавалась свободная минутка, вы работали всюду – даже в уборной, если надо было решать уравнения, связанные с задачами авиации… Господи, быть женой пилота – это профессия, но жена писателя – это жрица!

В нашей жизни были трудности, мое сердце сотрясал ураган, и, чтобы утешить меня, вы клали мне на лоб свои ангельские руки и говорили со мной, произнося священные слова любви, нежности, верности, и все начиналось заново.

- Не ревнуйте,– повторяли вы мне тогда. – Вы же понимаете, мое настоящее призвание – быть писателем. А когда ваши неприятельницы оказывают мне любезность и присылают всякие подарочки – игральные кости из бивней слона, чемодан с выгравированным на нем моим именем, – это трогательно, и, чтобы их отблагодарить, я пишу три-четыре странички, делаю рисуночки, вот и все. Но не бойтесь, я знаю, что вы вынесли за все эти годы, я благодарю вас за это, жена моя, я клятвой связан с вами, так что не слушайте никогда, что болтают люди».

Консуэло писала мужу письма, думая, что он на войне. Но вот приятельница сообщила ей, что Тонио — в Нью-Йорке, «показывает всем карточные фокусы и шляется со всеми блондинками города и американскими миллиардершами». Консуэло терпеливо ждала, когда муж позовет ее. Хотя на нее нажимала и свекровь, напирая на плохое здоровье сына и супружеский долг Консуэло. Она же была непреклонна: поедет, когда Тонио сам попросит ее об этом.

Скорее всего, общая приятельница и матушка со своей информацией появились неспроста. Тонио уже не желал сам пинговать Консуэло и рассчитывал подтолкнуть ее к этому, нажать на нее через других. Как называется прием, помним. Агрессия окружения.

Но Консуэло не велась и наконец, получила телеграмму от Тонио: «Пойдите к господину Икс, возьмите денег на поездку, все ваши документы готовы».

И вот, наконец, Консуэло прибыла в Америку, где и разыгралось последнее действие ее любовной трагедии.
Итак, Тонио «выписал» Консуэло, с которой не виделся почти год, в Америку. Пока она влачила полуголодное существование в эвакуации, он сыто-пьяно жил в Нью-Йорке, срывая аплодисменты демонстрацией карточных фокусов и россказнями о своих «подвигах».

Когда Консуэло приехала, ей был уготован показательный прием.

«Около четырех часов дня нам наконец позволили ступить на землю, но только на огороженное пространство. Нас заперли как в курятнике и выпускали только тех, кого запрашивали снаружи мужья, отцы, друзья.

Подошла моя очередь. Меня вызвал какой-то совершенно неизвестный мужчина. (…) Так это он пришел встретить меня вместо Тонио! Почему? Какие новые сюрпризы приготовила мне жизнь?

- Твой муж запрещает тебе разговаривать с журналистами. Ты меня слышишь? Он запрещает тебе говорить, давать какие бы то ни было интервью. Слушай меня хорошенько. Журналисты вот-вот появятся со своими фотоаппаратами. Я скажу им, что ты не понимаешь ни по-английски, ни по-французски. Ты глухая и немая. Иначе Тонио отправит тебя я не знаю куда. Мы ведем войну. Тонио не простит тебя, если ты заговоришь».

Но дело, как мне думается, было не в войне. Как и всякого агрессора, Тонио страшило обнародование его «художеств». А Консуэло в этом плане была «неблагонадежна». В том же Париже она вела себя крайне «непорядочно», «вынося сор из избы» - а на самом деле, пытаясь найти у людей хоть какую-то поддержку и спасти свое реноме, которое супружник усиленно очернял.

«Какой-то американец в сопровождении жандармов приблизился к нам:
– Добрый день, мадам де Сент-Экзюпери.

– Я не мадам де Сент-Экзюпери, месье, я ее горничная.

Шагая по твердой земле, я пыталась собраться с мыслями. Итак, я поняла сцену, разыгранную Флери. Он пришел встретить меня у сходней, чтобы убедиться, что не будет сделана ни одна фотография моего прибытия. Чтобы нельзя было сказать: вот обнимаются месье и мадам де Сент-Экзюпери! В общем, Тонио не хотел, чтобы его видели со мной… Почему? Наверное, он решил оградить какую-нибудь свою подругу от вида законной супруги в объятиях мужа!

Обида исказила мое лицо, я почувствовала прилив ненависти к жизни. Подумать только, через несколько минут я увижу лицо своего мужа, который не явился на свидание! Но я не в силах была его в этом упрекать. Пережитый шок оказался слишком силен. После всех страданий, выпавших на мою долю во время войны, после двух лет разлуки оказаться перед собственным мужем, живым, настоящим… Я глубоко вдыхала горький и солоноватый запах моря. Хотела сохранить в себе лишь доброту, мир, любовь. Я любила его. Да, я все еще любила его».

Тонио встретил жену допросом:

«Первый вопрос, который задал мне Тонио, был:

– Кого ты видела? Почему ты давала интервью?

Я была измотана, но все же ответила ему:

– Послушай, я ни с кем не разговаривала.

– Но я же видел тебя, видел, как ты с кем-то говорила.

– Да, я сказала журналисту, что я горничная мадам де Сент-Экзюпери. Вот и все, и хватит вопросов. Меня достаточно терзали допросами перед высадкой. Я встала в пять часов утра и так нервничала, что ничего не могла есть.

В такси мы не обменялись ни словом, растерявшись от встречи после долгой разлуки. Волшебного разговора, которого я так ждала, не получилось. Два существа, только что воскресившие совместную жизнь, верные себе, продолжали не понимать друг друга и сидели, замкнувшись в своем молчании, пока такси не въехало в сердце шумного города».

Вечер они провели в кафе, где голодная и плохо одетая Консуэло, только с корабля, наблюдала, как муж развлекает нарядных гостей карточными фокусами.

«Еды оказалось вдоволь. Я увидела на столе масло, хлеб и мясо, о существовании которых уже давно забыла».

Как видим, война не помешала «патриотичному» Тонио (он толкнул на публику несколько пафосных речей, что, де, он не может не вернуться в авиацию в такой страшный для родины час, хотя ему было сорок, он был огромен, грузен, и с трудом втискивался в кабину) вести прежний образ жизни. А его жена, которую он вынудил с риском для жизни остаться во Франции, месяцами голодала. Впрочем, воровать хлебные корки она уже давно привыкла...

Наконец, Тонио отвез еле живую от усталости жену в гостиницу и...

«– Доброй ночи. Я живу в другом месте, там слишком тесно для нас двоих. Завтра вы расскажете мне свои новости. Надеюсь, вы хорошо отдохнете.

Он сжал мне руку и попрощался. Все произошло очень быстро. Я смотрела остолбенев. Он снова повторил:

– Доброй ночи, до завтра.

И я осталась одна посреди спальни, среди чужой мебели в чужом городе.

Я не могла найти ответы на все терзавшие меня вопросы. Это был настоящий кошмар. Бросив друзей в Оппеде, я оказалась в одиночестве на краю постели в пустом гостиничном номере. Я не могла в это поверить. Я сидела на полу, как когда-то в детстве, когда случайно ломала красивую куклу или не понимала правил новой игры. Не знаю, сколько времени я провела вот так. Я бы хотела выпорхнуть в окно с двадцатого этажа, как фея, навстречу огням небоскребов и прилететь прямиком к Богу, где ангелы составят мне компанию более приятную, чем общество моего мужа! Я не знала даже номера его телефона. Где найти дружеское утешение? Физически я была совершенно разбита».

Как и всякий агрессор, Тонио побаивался, что ему влетит за плохое обращение с женой. Вспомним случай, когда в Париже друг Консуэло открыто заявил ему, что Тонио убивает свою жену еженощными вечеринками. И на несколько дней кутежи прекратились.

Тонио раскаялся? Как бы не так. Тонио испугался. Его обличили в присутствии людей, перед которыми ему удавалось носить маску социальной нормальности: патриота, романтика и пр. Ну да, несколько легкомысленного, с «альтернативными» взглядами на супружескую верность. Но, во-первых, «это ж мужчина, ему нужно разнообразие». А, во-вторых, «с такой женой и не захочешь, а загуляешь»...

Вот и сейчас, когда о раздельном проживании супругов прослышала мать Консуэло, Тонио поспешил прибраться на арене военных действий.

«В письме, доставленном из Центральной Америки, мама спрашивала, почему я живу в Нью-Йорке не по тому же адресу, что и мой муж. Я показала Тонио это письмо, и он устроил так, чтобы как можно скорее я получила квартиру, почти в точности такую же, как его, в доме 240 по Сентрал-Парк-Саут».

консСоломинкой, на которую Консуэло решила опереться в театре абсурда, в который давно превратилась ее жизнь, стала работа. Которая дала ей самореализацию + финансовую независимость.

«Я приняла благоразумное решение начать работать. Работа – единственное, что позволяет сохранить душевное равновесие, сориентироваться в ситуации. Я намеревалась снова заняться скульптурой в мастерской, находившейся через два дома от меня, «Арт Лиг Стьюдентс».

Параллельно Консуэло обзавелась новыми знакомыми. Интуитивно или разумом, но она выбирала верную стратегию выживания. Самореализация. Самостоятельность. Выход из изоляции.

«Через неделю я познакомилась там с несколькими молодыми людьми, которые серьезно пристрастились к этому искусству. Иногда они ходили со мной в кино, мы вместе обедали и даже развлекались, читая старые французские газеты, которые нам удалось раскопать в Нью-Йорке. Эти новые друзья приносили мне огромное утешение, но я чувствовала, что не в состоянии изваять чистые формы. Преподаватель хвалил меня.

Однажды Тонио зашел ко мне в студию. Мне было приятно видеть, как он склонился над моей последней скульптурой. Она была немного кособокая, будто канатоходец. Тонио посоветовал мне не отчаиваться. С непоколебимой уверенностью он предсказал, что если я каждый день буду прикасаться к ней, если я научусь правильно гладить глину, то очень скоро эта скульптура станет прямой и прекрасной. Я удивленно посмотрела ему в глаза.

Его совет натолкнул меня на мысль… Если каждый день я буду заходить к нему, прикасаться к нему полными любви взглядами, если каждый день я буду говорить ему о моей верности, о моей вере в объединившее нас таинство бракосочетания, возможно, в конце концов он прислушается ко мне и вновь станет моим мужем…»

Увы, даже спустя годы жизни с психопатом Консуэло не покидал преступный оптимизм. Она все надеялась, что существует некая не известная ей пока панацея, способная превратить чудовище в принца. Хотя, казалось бы, перепробовано было уже все.

«Я продолжала сползать в депрессию. Я часто заходила в церкви, ежедневно совершала как бы небольшие паломничества, иногда я даже смеялась над собой, мне казалось, что я схожу с ума, я исповедовалась, поверяла свои мысли священникам…»

Переселив жену поближе, чтобы запудрить мозги «любопытной» теще, Тонио продолжил демонстративные леваки. А в ответ на претензии уверял Консуэло в преданности, в который раз перечислял свои травмы и побуждал ее стараться еще больше, чтобы дать ему «настоящую» любовь. И Консуэло, увы, «старалась»...

«Очень спокойно я попросила его найти мне другое жилье, подальше. Объяснила, что не могу оставаться равнодушной к тому, что у него происходит, и видеть, как в его квартиру входят красивые женщины, для меня настоящая пытка. Тонио молча взял меня за руку, поцеловал в волосы и произнес:

- Вы моя жена, моя дорогая жена, я дорожу вами каждую секунду своей жизни. Надо, чтобы вы смогли понять меня, как мать понимает сына. Мне нужна именно такая любовь. Я немало сделал в авиации, но вы прекрасно знаете, что я сломал руку, ключицы, ребра, и иногда голова моя буквально раскалывается пополам. Во время первой аварии, когда я еще только учился летать, я, вероятно, повредил голову. С тех пор меня донимают ужасные мигрени, и я в эти минуты становлюсь молчаливым или раздражительным. Мне помогает, когда вы просто находитесь рядом, молча, неподвижно, ничего не требуя. Впрочем, возможно, я ничего больше не могу вам дать. Но может быть, вы в состоянии дать что-то мне, просветить меня, обогатить, возместить все то, что я потерял, чтобы я снова стал писать, закончил свою поэму, книгу, в которую мечтаю вложить всего себя.

Вы первая, кто в меня поверил, для вас я создал «Ночной полет». Вы помните то письмо, которое я писал вам на промежуточных посадках в маленьких южноамериканских деревушках? Вы тогда все поняли. Вы сказали мне: «Это больше чем признание, больше чем любовное письмо, это крик о помощи, обращенный к единственному существу, которое может спасти вас. Спасти в часы одиночества в небе, спасти, когда вам угрожают звезды, которые вы от усталости принимаете за огни на земле. Спасти, когда вы снова оказываетесь среди людей и надо заново учиться повседневному рутинному существованию. Спасти, не позволив забыть, что вы смертный человек, из плоти и крови…»

Вы были той, которую я искал. Вы были тем портом, где я укрывался от бурь, но были и прелестной молодой девушкой, которая уже страшилась моих ночных полетов, уже боялась конца… Так что если вы еще хоть немного меня любите, сберегите лучшее, что есть во мне, потому что вы считаете это ценным. Однажды вечером вы сказали мне: «У вас есть что сказать людям, и вы должны это сделать. Ничто не должно вас останавливать, даже я…» В тот день я решил жениться на вас, навсегда, на всю жизнь и на все те жизни, что нам доведется прожить по ту сторону звезд. И вы начали создавать мир, где мне надлежало создавать это послание, в которое вы верили.

Часто в самые горькие мгновения наших разлук я снова шагал взад и вперед, исполненный веры, по огромной спальне в мансарде нашего дома в Тагле в Буэнос-Айресе, где вы запирали меня наедине с письменным столом, где я должен был, как наказанный ребенок, писать в день по нескольку страниц «Ночного полета». Когда я злюсь на вас, я снова чувствую на губах вкус портвейна, который вы наливали из миниатюрной бочки с очаровательным золотым краником, стоявшей в нише мансарды, где вы приговаривали меня к каторжным работам! Я ничего не забыл, Консуэло, я помню ваши ласки, вашу преданность, ваши жертвы. Я знаю, как сказались на вас постоянные тревоги, мучения, трудности кочевой жизни, которую я заставил вас вести. Я знаю несправедливость ваших так называемых подруг по отношению к вам. Они злословили о нашей семье. Но судили обо всем лишь со своей точки зрения. Вы, именно вы, поняли, а потом и полюбили меня, но повседневная жизнь подкосила нас. Ваше нетерпение происходит от усталости, мое тоже. Тревога заменила любовь, и я отдалился от вас, чтобы защитить нас друг от друга. Так наши друзья больше не имели права возлагать на вас ответственность за мое счастье или несчастье. Имейте в виду, что я никогда не переставал вас любить. Но я вижу, как вы морщите лоб, и уже слышу горечь в вашем голосе, которая снова разлучит нас.

– Нет, Тонио, это не горечь. Я давно научилась глотать яд ревности. Больше не будет ни споров, ни криков. Я просто хочу разобраться. Я приехала к вам издалека, проходят дни, а вы даже не приглашаете меня пообедать. Я уже не знаю, как могу тебе помочь, живя отдельно, в другой квартире, постоянно оставаясь за дверью. Даже хозяин не отказывает своей собаке в ласковом взгляде…

– Замолчите! – закричал Тонио. – Вы делаете мне больно. Сегодня же я найду вам квартиру в моем доме, так мы будем видеться ежедневно и обсуждать нашу совместную жизнь. (Опять «обсуждать нашу жизнь», «говорить о наших отношениях»... А жить-то когда? Когда уже наступит то, сто раз рисованное перверзником, Прекрасное Далеко? - Т.Т.)

Итак – снова переезд, обустройство в новой квартире, похожей на оранжерею. Муж прислал мне цветы, декоративные растения, пишущую машинку и диктофон.

– Теперь, когда вы будете одна, вы сможете рассказывать ваши очаровательные истории этому устройству, и если мне захочется вас услышать, я поставлю одну из ваших кассет и буду наслаждаться вашим голосом. Ведь вы, Консуэло, большой поэт. Если бы вы только захотели, вы бы могли стать более великим писателем, чем ваш муж…

Мое новоселье прошло очень весело. Муж привел нескольких друзей, и мы приятно провели время. Переезд многое изменил. Тонио теперь заходил ко мне каждый вечер перед сном, чтобы доказать мне, что он ежедневно возвращается в свою клетку… Иногда он звонил мне по телефону, читал только что написанные страницы и рассказывал мне о будущем так, словно нам предстояло окончить свои дни вместе».

Что за перемена вдруг произошла в Тонио? Почему вдруг он вспомнил о жене? Неужели раскаялся? Конечно, нет. Жена стала опасно независимой, заимела свое дело, друзей-мужчин, вновь посмела предъявить ему претензии по поводу других женщин... Бунт на корабле!

Но грубо подавлять его силой, изоляцией, отлучением от тела и стола — в данный момент небезопасно. Поэтому Тонио включает сахарное шоу. То есть, это никакой не «возврат любви», не раскаяние и не прозрение, а вынужденная мера, чтобы сохранить контроль над бесперебойным, годами проверенным, дилером нарциссического ресурса.

Но сахарное шоу не бывает 100%-но сахарным долгое время. Перверзнику тяжело стоять на цыпочках и скалить зубы в «нежной» улыбке. Поэтому длительное сахарное шоу обычно сочетается с явными проявлениями абьюза, еще больше усиливая эффект любви-ненависти и ускоряя ход эмоциональных качелей.

«Бывало, что Тонио предлагал мне пообедать или поужинать вместе, сам не являлся на эти свидания. Естественно, мое настроение от этого не улучшалось. Нередко я вскакивала из-за стола, который сама же накрыла, и в негодовании устремлялась в кафе «Арнольд», чтобы поесть в одиночестве.

И там обнаруживала своего мужа в окружении большой компании, он пытался развлечь своих гостей, это он-то, самый печальный француз во всем Нью-Йорке. Ему не нравилось, когда я немым укором садилась за отдельный столик в одиночестве. Он не смотрел в мою сторону, но если случайно появлялся кто-нибудь из наших знакомых, я различала во взгляде Тонио почти ненависть, даже если я просто обменивалась с человеком рукопожатием.

Но что бы ни происходило днем, это никак не отражалось на наших ночных разговорах – он приходил или нежным голосом разговаривал со мной по телефону, желал мне спокойной ночи и говорил о будущем нашей любви.

Счастье всегда откладывалось на потом».

Сэм Вакнин рекомендует внимательно изучать все предложения перверзного, какими бы заманчивыми они не выглядели. Везде искать подвох.

«У нас оказались места в партере, на виду у всех. Там собралась вся французская «колония», ведь наш друг был их соотечественником. Я наслаждалась хорошей музыкой, но чувствовала, что муж невероятно нервничает из-за улыбочек и намеков соседей, которые впервые видели его в обществе супруги. В антракте он сбежал, не сказав ни слова. Я осталась одна и еще больше привлекала к себе внимание, до такой степени, что даже музыкант, дирижировавший оркестром, это заметил.

Я не взяла с собой кошелек, полагая, что Тонио отвезет меня домой. Я чувствовала себя потерянной в огромном Нью-Йорке и в жизни вообще. Полчаса я шагала по улицам в длинном платье, со слезами на глазах, под удивленными взглядами прохожих».

Я не думаю, что Тонио сбежал из-за каких-то улыбочек и смешков. Наоборот, он привел жену «на погляд», заняв места на виду у всех. Да и чего смешного в том, что человек пришел в театр с женой? «Невероятное нервничанье» Тонио было лишь поводом, оправданием своего неадекватного поведения. Как всегда, Консуэло искала причину очередного мужнина заскока и как всегда, находила ее неправильно. Вот почему accion_positiva (кажется, она) пишет, что рационализация в отношениях с перверзным - зло. И стопроцентный вгон себя в вину. Потому что умом перверзника не понять.

Думаю, Тонио учинил очередную «невозможную ситуацию». Одной читательнице пришлось добираться из чужого города до дома без верхней одежды и денег — потому что перверзник увез ее за 100 километров, инициировал ссору и выкинул из машины. С Консуэло, по сути, произошло то же самое.

Обиженная Консуэло на три дня уехала из города с друзьями.

«Наша встреча с Тонио прошла мило, но достаточно иронично. Обычно он сбегал на выходные неизвестно куда, а на этот раз уехала я. Внешне ничего не изменилось…

Я много думала и в тот вечер спросила его, может ли он уделить мне час, чтобы поговорить о серьезных вещах. Тонио хотел отложить разговор на завтра. Я легко согласилась, объяснив, что тогда смогу послушать прекрасного певца в одном из мюзик-холлов. Тонио тут же передумал! Сказал, что придет ко мне.

Впервые он вовремя пришел на свидание. Я предложила ему большой стакан молока, как обычно, но он попросил виски. Мы выпили довольно много, и я объявила ему, что наконец поняла, что мне остается сделать: развестись».

Не тут-то было!

«Через несколько дней мы встретились у адвоката, чтобы это обсудить. Юрист настаивал, чтобы я переехала как можно скорее. Мой муж заставил меня перевести (разговор велся по-английски), что этого не будет, что в денежном вопросе он согласен уступить, но не хочет, чтобы я жила в другом месте.

Разгорелся спор, адвокат заявил Тонио на плохом французском, что тот обращается со мной как с любовницей, а не как с супругой и что в качестве моего адвоката он готов защищать мои интересы.

Мой муж поднялся и поцеловал меня в губы. Это случилось впервые с тех пор, как шесть месяцев назад я приехала в Нью-Йорк. Я оскорбилась, потому что с его стороны это было несерьезно.

– Мне наплевать на законы, – заключил он. – Я вас люблю.

И ушел, яростно хлопнув дверью.

Все началось сначала. Я вспоминала Альмерию… Цветущие апельсиновые деревья на набережной… Любовь и молодость…»

Консуэло решила снять дом за городом, чтобы пожить вне суеты Нью-Йорка. Она уговорила Экзюпери последовать за ней и начать писать. Так был создан «Маленький принц».

Однако жизнь в загородном доме складывалась отнюдь не идиллически. Консуэло убедила Тонио, что ему следовало бы выучить английский, раз он живет в Америке. И тогда он поручил ей нанять преподавательницу — непременно молодую и красивую. Мне трудно понять, что двигало Консуэло, но она все исполнила в лучшем виде.

«На объявление откликнулось около двадцати женщин, перед крыльцом образовалась вереница машин. Мы провели отбор.

– Послушайте, выберите мне самую красивую, у вас вкус лучше, чем у меня.

– Но я даже не знаю, вы хотите брюнетку или блондинку…

– Самую красивую…

Я выбрала самую очаровательную блондинку из всех».

Мне трудно представить, что Консуэло в свои сорок была такой наивной, да еще зная своего мужа, как человека очень облегченного поведения. Тем не менее, когда благодаря вмешательству жены писателя Андре Моруа роман вскрылся, Консуэло, как и в случае с Верой, обвинила во всем преподшу.

«Я объявила ей, что она не выполнила условий контракта.

– Это я виноват, – вмешался Тонио. – Я все равно никогда не буду говорить по-английски.

– Мадемуазель, сколько вы хотите получить за увольнение?

- Умоляю вас, позвольте мне остаться, я буду приходить бесплатно! – со слезами на глазах ответила она».

Еще одна жертва...

Затем Экзюпери отправляется на войну. Консуэло пишет ему:

«Я знаю, что вы виделись перед отъездом с одной женщиной и сказали ей: «Тереза, я не буду вас целовать, потому что хочу до конца войны пронести на своих губах губы моей жены и ее последний поцелуй».

Какой чудовищный крен в психике. Чувствовать радость и удовлетворение от того, что муж, хоть и встретился с другой, но якобы отказался ее поцеловать — это как же надо перестать себя ценить, какой сделаться непритязательной, инвертироваться до «точки растворения и смутных воспоминаний о себе». Увы, часто подобное поведение трактуется как проявление женской мудрости...

На прощание Тонио пишет жене сахарное письмо.

«Каждый день ты будешь писать мне по две, по три строчки, увидишь, это будет совсем как телефонный разговор, и мы не расстанемся, потому что ты навечно моя жена, и мы будем вместе оплакивать череду дней, что мы проведем в разлуке, не глядя вместе на одни и те же вещи.

Девочка моя, не плачь, или я тоже разрыдаюсь. Я кажусь сильным, потому что я высокий, но я сейчас потеряю сознание, и тогда, если сюда заглянут мой командир или мой генерал, они не смогут гордиться таким солдатом!

Лучше поправь мне галстук. Дай мне платочек, я буду писать на нем продолжение «Маленького принца». В конце сказки Маленький принц подарит этот платок принцессе. Ты никогда больше не будешь розой с шипами, ты будешь идеальной принцессой, которая всегда ждет Маленького принца. И я посвящу эту книгу тебе. Я не могу утешиться, что я не посвятил ее тебе. Я уверен, что, пока меня не будет, наши друзья позаботятся о тебе. Когда я здесь, они предпочитают мое общество, и мне это нисколько не льстит. Те, кто любит во мне знаменитость, огорчают меня. Тех, кто будет с тобой нелюбезен, я забуду. Жена моя, когда я вернусь, мы будем жить вдвоем, окруженные только самыми сердечными, настоящими друзьями. Только ими».

На что Консуэло отвечала:

«Ах, какими пустыми кажутся теперь мне наши мелкие ссоры! Как сказать вам в моем теперешнем волнении от мысли, что вы заперты на хрупкой посудине, – хотя я знаю, что вас сопровождают другие суда, – что я защищаю вас? А я уверена, любовь моя, что вы попадете в нужный порт, и я помню тот секрет, что вы прошептали мне на ухо, когда я плакала горючими слезами: «Сотките мне плащ из вашей любви, Консуэло, розочка моя, и пули меня не тронут». Я соткала вам этот плащ, дорогой. Пусть он окутывает вас вечно».

31 июля 1944 года Антуан де Сент-Экзюпери не вернулся с вылета. Пропал без вести. А осенью 2003 года недалеко от Марселя выловили потемневший от времени и воды браслет с именами Сент-Экзюпери и Консуэло. Вскоре из воды были подняты фрагменты самолёта - серийный номер принадлежал машине Антуана де Сент-Экзюпери. На обломках самолёта не было обнаружено следов пуль, а в военных архивах нет записей о воздушных боях или обстрелах в этот день. Известно одно: самолёт вошёл в воду на огромной скорости и взорвался от столкновения с ней. Что тому виной – неисправность машины или воля пилота, остаётся только догадываться.

Консуэло пережила мужа почти на тридцать лет и написала книгу «Воспоминания розы». Сведений о ее дальнейшей жизни мне найти не удалось. По информации из одной статьи (в которой я нашла множество неточностей), она больше не выходила замуж и «прославилась как художница».
  ( Таня Танк)

Отредактировано Айна (04.10.19 17:55:38)

+1

147

Айна
Консуэла де Сент Экзюпери- патологическая лгунья)) Вот ее карта: Меркурий (управитель дома брака) в соединении с Луной, и обе планеты в квадратуре к Нептуну в седьмом доме. Так что я бы не очень верила ее россказням. И уж, конечно же, не ставила бы такой серьезный диагноз великому писателю (камень в огород Тани Танк- есть у современных авторш такая манера: взять великого кого- нибудь, извалять в грязи и сделать себе на нем имя)

http://sg.uploads.ru/t/Gzxta.png

Отредактировано Stefanibella (09.10.19 19:07:37)

+1

148

А вот карта самого Экзюпери. С таким заполненным 11 домом, конечно же, он был окружен друзьями. А управитель брака Нептун имеет только один аспект- оппозицию с Сатурном, управителем 5 дома,  что говорит о сложном браке, наполненном обманом и взаимонепониманием.

http://s3.uploads.ru/t/spPUh.png

0

149

Stefanibella|0011/7a/32/6211-1520694496.jpg написал(а):

(камень в огород Тани Танк- есть у современных авторш такая манера: взять великого кого- нибудь, извалять в грязи и сделать себе на нем имя)

Добрый вечер. Ой, не думаю. У Тани Танк и так имя ого-го! Куча материала, не думаю, что конкретно статья про Экзюпери как-то в ту или другую сторону повлияла на её имя.  Её или любят или не любят.  Я немного по-другому смотрю на нарциссов, но её видение мне тоже интересно и систематизация это то, перед чем я преклоняюсь вообще.
   Stefanibella, про патологических лжецов даже не знаю. Я в жизни пересекалась всего с одним таким человеком, но там не было ярко выраженной цели.  Квадрат Меркурия к Нептуну - точно выявляет лжецов? Даже не знаю, у меня не было больших наблюдений, статистики по этому поводу. По мне так вообще лжёт подавляющее большинство людей по сравнению со мной самой, но это скорее "по мелочи", они сами так говорят. Думаю, это потому, что у  меня Сатурн в Близнецах, мне моя речь ужасно правдивой кажется:))) Кстати, не знаю, какой она видится другим. Ну не верю я, чтобы человек вот прям был хороший-хороший, а жена бы про него писала, что он гад. Если писала, что гад, значит так и было, думаю. Но это просто личное мнение, простите, почему-то я верю Тане. И Консуэло.

+2

150

Айна
Я встречалась с несколькими людьми, у которых Меркурий был в напряженных аспектах к Нептуну. Все они лгали))) Причем не так, как большинство людей иногда привирают и лукавят, а по- крупному)) А кроме того, у Консуэло нет гармоничных аспектов к Меркурию и Нептуну, так что, думаю, ее можно назвать патологической лгуньей, тем более, что ее так и называли)) Что же касается Танк, я с ее произведениями не особенно знакома, но полагаю неэтичным взять вот так неподтвержденные данные из одного сомнительного источника и соорудить диагноз. Мы, врачи, ставим диагнозы по- другому)))

Отредактировано Stefanibella (09.10.19 19:34:43)

+1

151

Может, Экзюпери и не был таким уж хорошим человеком, может, и муж он был не ахти, но не думаю, что он был психопатом. Такие вещи видны, их невозможно скрыть, и об этом уже давно бы написали исследователи его творчества.  Употребляя термин "нарциссический психопат",  многие забывают о том, что это диагноз психиатрического заболевания. Не думаю, что их так уж много. Мы же не встречаемся на каждом шагу с эпилептиками или шизофрениками.

Отредактировано Stefanibella (09.10.19 19:44:36)

+2

152

Stefanibella|0011/7a/32/6211-1520694496.jpg написал(а):

Употребляя термин "нарциссический психопат",  многие забывают о том, что это диагноз психиатрического заболевания.

Ну, с этим я согласна, да.  Таня Танк упростила этот термин до бытового понимания.  Но я бы сказала, что такие люди, о который она пишет, - это не 4%, людей, это 70 или 80 %. Или мне так "везёт".

Stefanibella|0011/7a/32/6211-1520694496.jpg написал(а):

Мы же не встречаемся на каждом шагу с эпилептиками или шизофрениками.

У меня в месяц по штуке:)) Хотя до этого ещё два эпилептика было. Шизофреники...тут сложнее, многие скрывают это. Но нескольких видела. С официальным диагнозом. А уж сколько "пограничников" - это вообще ужас.

Отредактировано Айна (09.10.19 21:49:39)

+1

153

Эгоист и нарциссический психопат- это все- таки разные вещи)) Не знаю, я за свою жизнь встретилась с одним человеком, подходившим под описание нарциссического психопата. Хотя я не уверена в диагнозе, может, там была истероидная психопатия. А остальные люди, более или менее подходившие под описание, были просто эгоистами и эгоцентриками, я полагаю)

Айна|0011/7a/32/1615-1568053947.jpg написал(а):

У меня в месяц по штуке:)) Хотя до этого ещё два эпилептика было. Шизофреники...тут сложнее, многие скрывают это. Но нескольких видела. С официальным диагнозом. А уж сколько "пограничников" - это вообще ужас.

Работа у Вас такая))

Отредактировано Stefanibella (09.10.19 22:13:34)

+1

154

Stefanibella|0011/7a/32/6211-1520694496.jpg написал(а):

Хотя я не уверена в диагнозе, может, там была истероидная психопатия.

Вот, кстати, с истероидной психопатией я сейчас вообще запуталась. Потому что слушая Ольгу Гамаюнову, усвоила, что в психоаналитической школе истероидами считаются люди, которые ярко одеваются, если это женщина, подчёркивают свою сексуальность одеждой и проявляют её в поведении. И да, у этих людей бывают истерики. Я же встречала в жизни женщин, которые вообще были далеки от сексуальности, а вот истерики у них были  и дикие вспышки гнева. И вот думаю: а их куда? В истероиды или нет?
   

Stefanibella|0011/7a/32/6211-1520694496.jpg написал(а):

Эгоист и нарциссический психопат- это все- таки разные вещи))

Вот полностью согласна.  И даже больше скажу, по мне так наличие нарциссической составляющей - это нормальное, естественное состояние личности. Я знаю одну женщину, у которой его нет.  И мне каждый раз удивительно на неё смотреть, как на явление. Она так глубоко и подробно изучает внешние явления, она такая умная, но вот внутренним миром ни своим ни других людей вообще не интересуется. Для меня это очень необычно.

0

155

Айна
Добрый вечер.
Возник вопрос касательно

Айна|0011/7a/32/1615-1568053947.jpg написал(а):

но вот внутренним миром ни своим ни других людей вообще не интересуется. Для меня это очень необычно.

Вот зачем мне чужой внутренний мир? Со своим давно разобрались - заключен пакт о ненападении)
Вот нас уже двое..

+1

156

апять|0011/7a/32/5610-1568924038.jpg написал(а):

Вот зачем мне чужой внутренний мир?

Для меня это не вопрос цели.  Это примерно как "зачем" видеть красоту. Это не "зачем", человек её просто видит. Ну, или "зачем" дышать.  Мы не задумываемся о цели, хотя, конечно, она есть: мы дышим затем, чтобы жить. Мы смотрим затем, чтобы жить. Но это вопрос не цели, это вопрос вдохновения.

+1

157

Айна|0011/7a/32/1615-1568053947.jpg написал(а):

Для меня это не вопрос цели.  Это примерно как "зачем" видеть красоту. Это не "зачем", человек её просто видит. Ну, или "зачем" дышать.  Мы не задумываемся о цели, хотя, конечно, она есть: мы дышим затем, чтобы жить. Мы смотрим затем, чтобы жить. Но это вопрос не цели, это вопрос вдохновения.

У Вас это скорей профессиональное - изучить неизучаемое, исследовать неисследуемое, поковыряться в сознательном бессознательном..
Вы сами же написали, что Вам необычно, что некая дама не интересуется чужим внутренним содержимым. Или Вы не о том? А что, кто-то действительно интересуется внутренним миром посторонних людей? (если без медицины)

+1

158

апять|0011/7a/32/5610-1568924038.jpg написал(а):

У Вас это скорей профессиональное - изучить неизучаемое, исследовать неисследуемое, поковыряться в сознательном бессознательном..

Профессия уже вторична. У меня это врождённо.  Люди, с которыми я общалась, интересуются внутренним миром других, на своём уровне, конечно.

апять|0011/7a/32/5610-1568924038.jpg написал(а):

А что, кто-то действительно интересуется внутренним миром посторонних людей?

Не посторонних. Других.

+1

159

А если вообще откровенно, то психопат он и в Африке психопат, с любыми приставками. И лучше нас вообще не трогать))

0

160

Айна|0011/7a/32/1615-1568053947.jpg написал(а):

Профессия уже вторична. У меня это врождённо.  Люди, с которыми я общалась, интересуются внутренним миром других, на своём уровне, конечно.

Не посторонних. Других.

А разве все другие - не посторонние?

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Помощь психолога » Нарциссические психопаты /как распознать , как противодействовать/